«А» упало, «Б» пропало… Занимательная история опечаток.

Изумленный читатель мог обнаружить среди россыпей русской речи, собранных Михельсоном, такие перлы: ругательное выражение «до дня упрячу» (конечно же, имелось в виду «до дна»), слова «подлинный мир» (надо «подлунный»). А к фразе «Там, где нет ни плача, ни воздыханий» стояло такое примечание: «в надгробной жизни». Что это за надгробная жизнь, в которой нет плача, читатель мог узнать только из списка опечаток: жизнь на самом деле имелась в виду загробная.

И еще одна опечатка от Михельсона: «град ручательств». Нельзя, конечно, исключить правдивость этих слов: скажем, уважаемый всеми человек попал в сложное положение, он нуждается в ручательствах, и эти ручательства сыплются на него со всех сторон. Но вообще‑то Михельсон имел в виду ситуацию более прозаическую и обиходную – «град ругательств»…

Увы, справочники и прочие научные издания всегда находились в той же опасности, что и менее ученые книги. Как порезвился в них «бес опечатки»!

В книге Дмитрия Ивановича Менделеева «Бакинское нефтяное дело в 1886 году» число опечаток, кажется, было невелико. Но одна из них обрела долгую жизнь. Там среди прочего стояла такая фраза: «Крайне обязан также горному инженеру Семену Кузьмичу Квитке…» Но случилась опечатка, и благодарность была принесена не Квитке, а Квитко. И доныне во множестве энциклопедий, монографий, журналов упоминается инженер Квитко…

Перешагнем полстолетия с лишком. В 1947 году в московском Издательстве иностранной литературы увидел свет русский перевод книги Энрико Ферми «Молекулы и кристаллы». Среди опечаток в ней оказалась одна примечательная: утверждалось, что квантовые переходы молекул сопровождаются «испусканием свиста». Имелся в виду, конечно же, не свист, а свет.

Из воспоминаний сотрудника издательства Александра Гусева:

«Почти криминалистическое исследование провели. По всей редакционно–издательской цепочке. Выяснилось, что впервые «свист» прозвучал в рукописи переводчика, представленной в редакцию. Опечатка той, самой первой машинистки, которая печатала с рукописного оригинала. И никто не заметил. А читали: редактор, опять машинистка, считчик, корректор–вычитчик, наборщик, корректоры типографии и издательства, вновь редактор, переводчик. Это в верстке, потом все то же в сверке, в чистых листах, в сигнале. Пропустили все…»

Сигнальный экземпляр уже был готов, дело оставалось за тиражом. Но книгу великого физика Ферми подписывал в свет другой великий физик – академик М. А. Леонтович, заведовавший физической редакцией издательства. И он настоял:

«…«Надо давать в список, – сказал Михаил Александрович. – Опечатки, они разные бывают, одни глупые, другие, как вот эта, я бы сказал, талантливая. Но давать надо все, что заметили».

Я пытался объяснить то, что объясняли мне наши производственники. Что это задержит выпуск, что, мол, план есть план, что умному и так понятно, что, мол, принято давать лишь те, что меняют смысл и т. д.

Он слушал серьезно, как всегда, когда узнавал что‑то новое для себя. Потом сказал: «Это же хорошая книга. Как все, что написал Ферми. Ферми надо издавать все. Эти книги надолго. И как же можно не давать список опечаток, если уж их заметили. А задержка – это же дни, а книга – на годы. Здесь уступать нельзя»…»

Исправление было внесено в список опечаток.

И еще один случай из тех же лет. В 1949 году в Москве вышел в свет солидный и объемистый сборник «Наука и жизнь». Уровень сборника понятен из одного факта: его открывал своей статьей президент Академии наук СССР Сергей Иванович Вавилов. Другие материалы были не менее учеными. Но и опечатки удались на славу! Там, где речь шла о световых волнах, читатель мог узреть такое выражение: «область слишком чистых волн». Имелись в виду, конечно, частые волны. А в статье о геологии был такой абзац:

«С первого взгляда все кажется очень просто. Стоит только что‑то определить, затем произвести какие‑то математические вычисления, и точный вывод уже готов – быстро и легко определен возраст природы. На практике же получается совсем не так».

И действительно, совсем не так. Речь ведь на самом деле шла о возрасте породы, камня, а никак не природы. Да и мыслимое ли это дело для геолога – определить возраст природы?

К чести ученых авторов и издателей, они поспели обнаружить ошибки в процессе печати – и внести их в список опечаток на последней странице. Туда попала и еще одна поправка, не имевшая к опечаткам никакого отношения, но весьма характерная для того непростого времени.

«Напечатано:

Шел 1902 год. Еще не поднимались в воздух первые самолеты.

Следует читать:

Шел 1902 год. Еще не поднимались в воздух самолеты, кроме изобретенного в 1882 году русским конструктором А. Ф. Можайским».

Как же, забыть о Можайском! В годы борьбы с космополитизмом изобретатель был одним из тех русских героев, кого подняли на щит. И не беда, что аэроплан Можайского на самом деле не смог взлететь – приоритет должен быть за нами!