AD

Катаев всегда избегал гопников. И собак. И, держась от них на некотором удалении, чувствовал себя в сравнительной безопасности. Но теперь выходило, что от гопников не убежать. Что гопники вверху и внизу, всюду. Они решают все в твоей жизни, например, быть ли рядом с твоим домом детскому саду или казино. Гопники принимают законы, по которым ты должен жить, и гопники же следят за исполнением этих законов и наказывают за их нарушение, но не всегда и не всех, а тогда и тех, как решают они сами, по своей, гопнической логике.

И у самого главного гопника не «розочка» – кнопка атомной бомбы в руках!

И все они, гопники, понимают друг друга. Гопники внизу и гопники сверху. Те, что внизу, завидуют и тоже хотят наверх, но если это удастся, то ничего не изменится. Гопники сверху презирают гопников снизу и дрессируют их, как собак. Одни собаки дрессируют других собак. И гопники внизу иногда любят гопников сверху, как собаки. А иногда нет, но подчиняются силе, глухо рыча. Они единое целое. Быдло внизу, элита сверху. Хотя те, что пока наверху, самые крутые из гопников, из быдла, какая это элита? Быдлита.

Так назвал это Катаев.

Гопники сверху донизу понимают друг друга. А Павел Борисович и некоторые другие, те, которых он считал своей стаей, те, что слушали Бетховена и Сантану, – не могут понять. Получается, что народ достоин своих властителей, и властители достойны своего народа, только стая Катаева не достойна ни своих властителей, ни своего народа, или это они не достойны ее?

Сверху мрак и снизу темень. А между тьмой и тьмой жалкие фосфорецирующие насекомые, хрупкие и крохотные, бессильные и бессмысленные светляки.

Как это называлось в марксистских книгах? Прослойка? Гребаная прослойка между молотом и наковальней.

Весь этот трактат о месте и роли интеллигенции в современном обществе следователь додумывал уже дома, сидя на кухне за столом и питаясь разведенным в полистироловом корытце «дошираком» и скудными колбасными бутербродами. Готовить, даже из заморозки, не было ни настроения, ни силы.

Мысль бурлила в нем, как недоваренный гороховый суп бурлит в желудке, и он не мог удержаться, чтобы не выпустить ее наружу. С кем-нибудь поделиться. Катаев вспомнил о своем давнишнем приятеле, Литвинове. Литвинов учился в одной группе с Катаевым на юридическом факультете ЛГУ имени Жданова, переименованном затем в юридический факультет СПБГУ имени никого. После получения диплома Катаев пошел на государеву службу, а Литвинов – на вольные хлеба. Мыкался то на одной работе, то на другой. В последнее время, кажется, состоял юрисконсультом при табачной компании.

Катаев причислял Литвинова к своей стае. Или себя к стае Литвинова – Катаев был не очень амбициозен. В общем, считал, что у них с Литвиновым одна стая.

Литвинов слушал рок-музыку не ниже Def Leppard, читал даже Фихте (не спрашивайте Катаева, кто это такой, спросите у Литвинова), увлекался суфизмом и водку пил, только разбавляя соком, причем не томатным, а обязательно апельсиновым, в пропорции один к четырем.

В общем, ему можно было довериться.

Павел позвонил однокашнику и после недолгих формальных приветствий и «ну-как-у-тебя-дела-что-нового-видел-наших?» перешел к сути вопроса. Вкратце поведал ему про фанатов «Фуа-Гра» и «Полюбасу!», изложил концепцию трактата и поделился страхами относительно повсеместного засилья малокультурных людей, особенно опасных в высших эшелонах власти.

Литвинов слушал внимательно, почти не перебивая. Несмотря на протесты Павла Борисовича, громко и с удовольствием смеялся, когда Катаев делал лингвистический анализ строки из текста песни группы «Полюбасу!». И похвалил:

– Это ты круто! Молодец! Раньше на радио была такая специальная передача, где стебались над эстрадными песенками, «Русские шурупы» называлась. Или как-то так. Потом ее запретили, чтобы не смущать народ. А то ведь действительно думать начнут: сначала над тем, о чем им в песенках поют, потом, о чем им с трибун вещают. Ты только приучи человека анализировать поступающую к нему вербальную информацию, он и привыкнет. И за топором потянется. Так что, в этом смысле, правильно запретили. А в смысле посмеяться, жаль. Ржачное было шоу! Сейчас и поржать не над чем; и по ящику, и по радио – все какое-то унылое говно!

Когда Катаев закончил и спросил у приятеля его мнение, Литвинов отвечал серьезно: