Адмирал Колчак. Драма Верховного правителя

Таким образом, белые вожди и идеологи уклонялись от прямой постановки лозунга монархии или республики; такая позиция получила название «непредрешения», т. е. окончательное решение вопроса о будущей форме власти официально как бы передавалось на волеизъявление народа. Хотя ядро Белого движения – офицерство – было, как уже говорилось, настроено в основном монархически, их предводители (и Колчак, и Деникин, и другие), частично и сами сохранившие симпатии к монархии (а некоторые, как В.О. Каппель, М.Г. Дроздовский, М.К. Дитерихс, А.П. Кутепов и другие – и откровенный пиетет к ней), учитывали тот факт, что монархическая идея в предреволюционные годы и за время революции была сильно дискредитирована в глазах широких масс народа (миф о том, что крестьянство сохраняло монархические иллюзии, лишен всяких оснований – это уже гораздо позднее, в годы сталинской коллективизации ОГПУ регистрировало наличие ностальгии по монархии среди значительной части крестьянства – т. е. когда большевики окончательно «взяли за горло» и стали отбирать землю, русский мужик вспомнил добром «батюшку-царя», но в первые годы после революции, получив вожделенную помещичью землю и вернувшись с надоевшей, непонятной ему мировой войны, он не испытывал никакой ностальгии). Даже казачьи станицы, прежняя опора монархии, в своих наказах времен Гражданской войны высказывались против нее. О крестьянах и рабочих и говорить нечего. Бывший царский премьер-министр (в 1911–1914 годах) граф В.Н. Коковцев, поэтесса Марина Цветаева и другие современники отмечали, что к известию о расстреле Николая II рядовые обыватели отнеслись либо с черствым равнодушием, либо даже со злорадством, редко можно было встретить сочувствие. Что касается прессы, то в ней признаком «хорошего тона» в эти годы стало осуждать монархию по поводу и без повода, что переходило всякие границы разумного: получалось, что все выдающиеся завоевания России, в том числе культурные, были осуществлены вопреки власти Романовых, а все негативное (экономическая отсталость, малограмотность народа и т. п.), наоборот, вменялось ей в вину.

Был ли сам Колчак монархистом? Сведения на этот счет противоречивы (о чем говорилось и в предыдущих главах). Некоторые его соратники, как адмирал М.И. Смирнов и генерал К.В. Сахаров, в эмиграции отвечали на этот вопрос утвердительно; генерал М.К. Дитерихс отрицал это. Сам адмирал на допросе следственной комиссии говорил, что после Февральского переворота не верил в возможность восстановления монархии («Ясно было уже, что монархия наша пала, и что возвращения назад не будет… Для меня было ясно, что восстановить прежнюю монархию невозможно, а новую династию в наше время уже не выбирают»[223]). В ранних изданиях его допроса приводятся также его слова: «Я не могу сказать, что монархия – единственная форма, которую я признаю»[224]. По всей видимости, этот вопрос не был для него принципиальным, т. е. он допускал возможность существования России как в форме монархии, так и в форме республики.

В свете этого позиция «непредрешения» была призвана объединить в рядах белых как монархистов, так и республиканцев, за исключением подавляющего большинства сторонников социалистических идей, своей приверженностью к социализму и «чистой демократии» слишком расходившихся с белыми. (Лишь на самом заключительном этапе Гражданской войны, в июле 1922 года генерал М.К. Дитерихс во Владивостоке провозгласил целью восстановление монархии. По сути, это был жест отчаяния: терять к тому времени было все равно уже нечего, все было испробовано; но и это не помогло. И лишь в эмиграции этот лозунг приняли остальные белые – в массе своих активных организаций, да и то тут же раскололись по вопросу о кандидатуре монарха на «кирилловцев» и «николаевцев». Терять им к тому времени было тем более уже нечего).