Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры

Модест Ильич: «По своему настроению он казался более удрученным, чем накануне. Вера в выздоровление свое – пропала. „Бросьте меня, – говорил он докторам, – вы все равно ничего не сделаете, мне не поправиться“. В обращении с окружающими начала проявляться некоторая раздражительность. Накануне он еще шутил с докторами, торговался с ними из-за питья, в этот же день только покорно исполнял их предписания. Доктора начали употреблять все усилия, чтобы вызвать деятельность почек, но все было напрасно».

В этот вечер Лев Бернардович Бертенсон собирался назначить Петру Ильичу теплую ванну – но воспоминания о смерти матери сыграли свою роль.

Модест Чайковский: «Мы узнали, что на вопрос доктора, хочет ли Петр Ильич взять ванну, он отвечал: „Я очень рад вымыться, но только я, верно, умру, как моя мать, когда вы меня посадите в ванну“. В этот вечер ванны сделать не пришлось по той причине, что понос снова усилился, сделался непроизвольным, и больной ослабел. Лев Бернардович уехал после 2 часов ночи, недовольный положением вещей».

24 октября, начало конца. Самочувствие Петра Ильича, по словам Модеста Чайковского, было уже «очень скверное», «он больше спал, но тревожным, тяжелым сном», а «сознание после сна возвращалось как-то туже, чем в другие дни». И дальше: «В час дня приехал Лев Бернардович и сразу признал необходимым прибегнуть к крайнему, как нам казалось, средству для вызова деятельности почек – к ванне. В 2 часа ванна была готова. Петр Ильич находился в состоянии забытья, пока приготовляли ее в той же комнате. Надо было его разбудить. Кажется, он не вполне ясно понимал сначала, что с ним хотят сделать, но потом согласился на ванну и, опустившись в нее, вполне сознательно относился к происходящему. На вопрос доктора, не неприятна ли ему теплая вода, отвечал: „Напротив того – приятна“, но очень вскоре начал просить, чтобы его вынули, и говорил, что слабеет».

И финал, в ночь с 24 но 25 октября: «Дыхание становилось все реже, хотя все-таки вопросами о питье можно было его как бы вернуть к сознанию: он уже не отвечал словами, но только утвердительными и отрицательными звуками. Вдруг глаза, до тех пор полузакрытые и закатанные, раскрылись. Явилось какое-то неописуемое выражение ясного сознания. Он по очереди остановил свой взгляд на трех близ стоявших лицах, затем поднял его к небу. На несколько мгновений в глазах что-то засветилось и с последним вздохом потухло. Было 3 часа утра с чем-то».

Даже не будучи дипломированным специалистом в области медицины, можно понять: перед нами вполне классическое течение тяжелой холеры, осложнившейся уремией. Описание, сделанное еще Матвеем Яковлевичем Мудровым, в точности подходит ко всему, что произошло с Петром Ильичем Чайковским: «Сильный внутренний жар, нестерпимая боль, непрестанная рвота и понос; от сочувствия мозга и сердца пульс слабеет, силы упадают, происходят судороги в руках и ногах, поверхность тела холодеет и делается запор мочи».

Холера, именно холера.

Некоторые сторонники теории самоубийства, правда, ведут себя изобретательно: не споря с холерным диагнозом, настаивают, что холерой Чайковский заразил себя намеренно. Специально для этого, мол, и выпил сырую воду. Забывают, что еще за полвека до кончины Петра Ильича было известно: до 90 % пациентов заболевают холерой в легкой форме. Да и в Петербурге в те октябрьские дни 1893 года холера шла на спад. Крайне ненадежный способ самоубийства: пить сырую воду, чтобы с большой долей вероятности заработать лишь понос.

Гуляет по свету еще и байка о том, что во время прощания с Чайковским никаких мер предосторожности не принималось, а доступ к телу покойного был открыт для всех. Однако нетрудно заглянуть в мемуары современников и в газеты того времени, чтобы убедиться в несостоятельности этой теории. Юрий Михайлович Юрьев: «Я сейчас же, как только прочел печальное известие, поразившее всех своей неожиданностью, направился на квартиру к Чайковским, но меня туда не допустили: там производили дезинфекцию». Юрий Львович Давыдов: «В квартиру с останками Петра Ильича, кроме двух-трех ближайших родных, причта, служившего панихиды, и представителей общественного комитета по организации похорон, да и то только после дезинфекции, никто не допускался».

После дезинфекции в квартиру удалось проникнуть отдельным журналистам, но и они свидетельствуют о том же. «Присутствие у изголовья одного лица, поминутно прикасающегося к губам и ноздрям покойного куском светлой материи, пропитанной карболовым раствором, напоминает о страшной болезни, которая сразила умершего», – рассказывала читателям «Петербургская газета». О том же и корреспондент московских «Новостей дня»: «Среди тишины фельдшер прикладывал к устам и ноздрям покойного платок с дезинфицирующей жидкостью».