Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры

Несправедливо было бы, безусловно, порицать врачебно-полицейские меры, немедленно принятые. Из них большая часть была весьма разумна в теории, но, к сожалению, не в их применении к делу. Излишнее усердие исполнителей правительственных распоряжений и неопытность докторов имели, как известно, самые печальные последствия. Был учрежден особый комитет; были в каждую часть города назначены особые попечители; устроены больницы; отмежеваны под городом особые участки для погребения холерных; в газетах ежедневно печатались диетические наставления, рекомендовались лекарства, предохранительные средства… но все эти меры были совершенно бессильны против ужасной паники, обуявшей все сословия столицы, – паники, которая в простом народе вскоре перешла в безумное отчаяние. В горе народ, как один человек, взятый в частности – упрям, раздражителен; кротость, разумные убеждения – единственные орудия против болезненной, нервической раздражительности. Эта простая истина была упущена из виду тогдашнею администрацией. Нижние полицейские чины, на которых была возложена тяжкая обязанность отвозить холерных больных в больницы, отнеслись к ней с яростным усердием, исполняя свою обязанность с мягкосердием фурманщиков. Больничные кареты разъезжали по городу и в них забирали заболевавших на улицах и в домах. Чтобы попасть в подобную карету, жителю Петербурга, в особенности простолюдину, достаточно было или быть под хмельком или присесть у ворот, у забора, на тумбу. Не слушая никаких объяснений, полицейские его схватывали, вталкивали в карету и везли в больницу, где несчастного ожидала зараза – если он был здоров, и почти неизбежная смерть – если был болен. Умирали в больницах вследствие чрезмерного старания и совершенного неумения докторов. С ожесточением вступая в борьбу с холерой в лице больных, бедные врачи были к ним безжалостны. Мушки, горчичники, микстуры, горячие ванны – наконец, кровопускания… вся эта масса средств рушилась на несчастных больных целой лавиной и, разумеется, всего чаще их придавливала. Особенно неуместно было кровопускание в болезни, при которой вся кровяная пасока извергается человеком! Но тогда этого не принималось во внимание. Фурманщики, забиравшие больных из домов, бывали к ним еще безжалостнее, нежели к прохожим на улицах. Последним еще удавалось иногда убегать, откупаться; но к ограждению больных в домах (особенно в артелях) от усердных полицейских даже деньги были бессильны. Боязнь, что «начальство взыщет», заглушала в них чувства и человеколюбия и корыстолюбия. Одной из побудительных причин мятежа на Сенной и разгрома больницы в доме Таирова был следующий, действительно, возмутительный факт[10]

.

У одного купца на Большой Садовой жил в кучерах молодой, недавно женатый парень. Утром 23-го июня он куда-то выехал с хозяином, оставив свою молодую жену совершенно здоровою, а возвратясь домой часа через два с ужасом услышал, что она захворала холерою и отвезена в Таировскую больницу. Несчастный опрометью бросился туда и был встречен известием, что жена его скончалась и снесена в сарай… Немало слез и молений стоило бедняку, чтобы ему дозволили взглянуть на покойницу. Его ввели в «мертвушку»: трупы мужчин и женщин, совершенно нагие, лежали на полу, в ожидании гробов, осыпанные известью… Он отыскал труп жены, рыдая, упал на него и к крайнему ужасу и невыразимой радости заметил в нем признаки жизни. Как безумный, схватив жену на руки, он выбежал во двор, осыпая проклятиями больницу и докторов. Мнимоумершая, которую немножко поторопились снести в мертвушку, часа через два действительно скончалась, но несчастный муж был одним из главных действующих лиц в кровавой драме разгрома Таировской больницы. Заметим здесь, что главным доктором ее был кол. сов. Земан (убитый разъяренной чернью), ординаторами: иностранный доктор Тарони и надв. сов. Молитор, подвергшиеся, если не ошибаемся, одинаковой участи с Земаном. Не распространяемся о бунте на Сенной, о котором сохранилось такое множество рассказов, из которых некоторые и неверны, и преувеличены; скажем только, что на другой же день посещения покойным государем этой площади вместе с водворением спокойствия последовала отмена полицейского вмешательства в отправление холерных по больницам, о чем было объявлено от генерал-губернатора («СПб ведомости» 25-го июня 1831 года, № 147) с оговоркой, чтобы трупы умерших от холеры не оставались в домах долее суток во избежание заразы…