Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры

В последнюю неделю июня месяца и в первые три дня июля смертность достигла крайнего предела. Доказательства тому не в «Ведомостях», в которых цифры уменьшались наполовину – нет! доказательства несомненные – на холерных кладбищах, на которых доныне уцелели памятники, помеченные упомянутыми числами с 24-го июня по 4-е июля рокового, ужасного года[11]. 3-го июля было объявлено во всеобщее сведение, что по высочайшему повелению «умершие холерою впредь имеют быть хоронимы не днем, а по ночам». Памятны эти ночи петербургским старожилам. При красноватом мерцающем свете смоляных факелов с одиннадцати часов вечера тянулись по улицам целые обозы, нагруженные гробами, без духовенства, без молитвы; тянулись за городскую черту на страшные, отчужденные, опальные кладбища… Одно из таковых, которому посвящена наша статья, поныне находится на Выборгской стороне, на болотистом поле, покрытом кочками и неведомо почему называемом «Куликовым». Оно лежит за новым арсеналом, в нескольких шагах от католического кладбища. Не надобно обладать слишком нежным сердцем – достаточно быть только человеком, чтобы при входе на это забытое кладбище не проникнуться грустными воспоминаниями. Ветхий забор местами повалился. Широко разрослись вербы, сирень, березы и кое-где елки. Посередине высится большой крест, которым означена была эта «божья нива» 47 лет тому назад…

И могилы меж собой

Как испуганное стадоЖмутся тесной чередой!

Между ними видны высокие холмы без всяких памятников, густо опушенные мхом.

«Тут общие, больничные могилы, – объяснил сторож (когда мы посетили это кладбище лет двадцать тому назад). – Под каждым холмом зарыто человек по пятидесяти. Это я как теперь помню. Под большим крестом была раскинута парусиновая палатка: в ней помещался „батюшка“ с дьячком… оба выпивши (да и нельзя иначе: бодрости ради!), и тут же полицейские. Ямы вырыты глубокие; на дно известь всыпана и тут же целыми бочками заготовлена… Ну, видим – едут из города возы: гробы наставлены, как в старину дрова складывали, друг на дружку нагромождены; в каждый воз пара лошадей впряжена, и то еле лошадям под силу. Подъедут возы к ямам: выйдет «батюшка» из палатки, горсть песку на все гробы кинет, скажет: „Их же имена Ты, Господи, веси“ – и все отпеванье тут… Гробы сразу сваливают в яму, известью пересыплют, зароют – и дело с концом! Бывало иной гроб тут же и развалится; да не сколачивать-стать! И сказать к слову – смраду особенного не было! Раз, что покойникам залеживаться не давали, а два – вокруг города леса горели, так, может статься, дымом-то и воздух прочищало!»

Этот рассказ сторожа – верная картина того, что происходило на всех «холерных» кладбищах.

Несколько памятников на «Куликовом» воздвигнуты над могилами людей замечательных и место вечного их успокоения не должно быть забыто.

Влево от входа под тремя раскидистыми елями сохранилась плита с надписью, почти смытою дождями. Двадцать лет тому назад явственными черными буквами на ней было иссечено: «Здесь покоится тело Матвея Яковлевича Мудрова, действ. ст. сов., доктора медиц., профес. Московского университета, президента центральной холерной комиссии в Петербурге – окончившего земное свое поприще после долговременного служения на пользу страждущего человечества, в христианском подвиге подаяния помощи зараженным холерою, сраженного ею и павшего жертвою своего усердия 7-го июля 1831 г.».

Не знаем, до какой степени справедлив слышанный нами рассказ о кончине покойного. 1-го июля происходило открытие временной больницы для судорабочих на Калашниковой пристани, при котором М.Я. Мудров говорил прекрасную (хотя несколько витиеватую) речь, напоминая присутствовавшим о любви к ближнему и самопожертвовании. Это воззвание не было фразою, так как Мудров сам подавал пример человеколюбия и самоотвержения, проводя дни и ночи в холерных больницах. Дня через четыре, побуждаемый любознательностью, он отважился на подвиг неслыханный: выразил желание вскрыть труп холерного. Молодой доктор В.И. Орлов[12] вызвался помогать профессору, который безотлагательно приступил к делу… но едва взял нож, как почувствовал себя дурно: обнаружились признаки злейшей холеры, и на другой день Мудров скончался. Точно проклятая болезнь не хотела допустить ученого мужа проникнуть и разгадать ее тайну.

В нескольких шагах от могилы М.Я. Мудрова похоронен наш знаменитый гидрограф – адмирал Гавриил Андреевич Сарычев (скончался в ночь с 29-го на 30-е июля).