Акценты и нюансы

через вечность,

раз пять досчитав до ста,

скажет ласково: "Ну же, рождайся, птица…"

И ты сделаешь шаг в никуда, обрываясь вниз,

но раскроются крылья, и небо к тебе рванётся.

 … А у птичьего бога день вечен и путь тернист,

но он помнит тебя, пока не угаснет Солнце…

Спи, не заглядывай в глубину

Шепчут ей: «Спи, не заглядывай в глубину.

Там, в глубине, на дне, ждёт предвечный кит».

После уходят, оставив её одну.

Девочка тихо дышит, и дом молчит.

Дом помнит многих, наученных не смотреть.

Всё у них ладно: карьера, любовь, семья,

тайные связи, приторней, чем грильяж,

многая славные лета, ручная смерть.

Девочка дышит, как дышат дети любых широт.

Шёлковы локоны длинных её волос,

полночь в глазах оттенка ивовых лоз.

Гулко вздыхает кит – зовёт.

Жмурится дом, дому страшно увидеть, как

девочка, тихая от негустого сна,

встанет на край раскрытого в ночь окна

и в пересушенный летом голодный мрак

сделает шаг.

Но не смотреть нет силы – и видит дом:

вот, раздвигая вяжущий кислород

телом, ладошками острыми и хвостом,

рыбка негромкая в небо плывёт, плывёт.

Она подбирает птенцов, потерявших инстинкт гнезда

Она подбирает птенцов, потерявших инстинкт гнезда,

и кормит бродячих кошек паштетным фаршем.

В глазах её спящих – настывшая немота.

В ней тёмные тысячи лет, и немногим младше она,

чем пустыня, простёртая на восток.

В узлах синих вен заблудились чужие тайны,

поэтому век её тягостно колченог,

как брошенный пёс, доживающий при вокзале.

Я очень боюсь под ладонью её уснуть –

там эхо потерянных бродит в холмах Венеры,

но в складках ладонных, текучих, как злая ртуть,

дозрели слова для открытия новой эры.

И я прихожу к ней, целую её висок,

в котором давно не пульсирует жажда жизни.

Щебечут подранки, мурлыкает кот у ног,

и тянется вечность – тягучей, чем след от слизня,

чем тысячи длинных её, занесённых лет,

чем пропасть песка, пересыпанного в ладонях.

Но вновь она гладит меня и ведёт на свет,

хотя понимает, что время вот-вот догонит.

А они ходили за тёмный край…

… А потом они возвращаются – поседевшие рано мальчики.

И приносят ночь в глубине зрачков, и в тебе звучат барабанчики.

А они ходили за тёмный край, а у них в ладонях искрит заря,

а они говорят: "Он остался там… не реви, ты знаешь, что всё не зря"

Они вешают куртку его на крюк, а она в крови, и пришла беда.

Они смотрят упорно в холодный пол, но ты мыла пол, не найти следа,

и они могли бы ещё побыть, но заря обжигает, заря не ждёт.

И они уходят, захлопнув дверь, а ты думаешь тускло: "Пришёл черёд…"

За окном разгорается новый день – будет яркий свет после ста ночей,

но тебя теперь не согреет он, ты уже вдова, быть тебе ничьей.

Он остался там, где всегда молчат, где в кромешной тьме тихо дышит зло.

Он остался там, а они пришли, просто им, конечно же, повезло.

А в тебе сейчас спит его дитя, ты бормочешь "тш-ш-ш", чтоб не разбудить.

У тебя сейчас – времена потерь, береги себя, скоро будешь шить

из рубах его, из своей тоски распашонки, кофточки, ползунки.

А потом пацана уведут за край эти странные мужики…

Недосмотренное

Предноябриность тучнеет на юго-востоке.

Винная ягода стала почти вином,

дни мерно топают пони коротконогим.

… Спящим красавицам снятся единороги,

единороги забавятся в палиндром.

Рыцари бьются без пыла – хотя от скуки.

Брякает битым железом глухой вассал,

рыцарь бранится, орёт ему: "Косорукий!!",

дышит прогорклым салом, тушёным луком –

словно ни разу прежде не умирал…

Я развлекаю тебя чередой событий,

их извлекая оттуда, где жизни нет.

Пусть благосклонен покамест седой смотритель,

но с каждым разом реальность твоя размытей.

Мне-то не страшно – врождённый иммунитет.

Ты доверяешь мне видеть намного дальше,

рядом со мной так просто поверить.

Верь.

Я сочиняю будущее без фальши.

Вечность крадётся хищно, по-росомашьи –

время охотится на небольших людей.

Вечер туманится чем-то вконец ненастным –

пару часов, и октябрь умрёт совсем.

… Выжившим рыцарям снится чужое счастье:

локоны, нервные пальцы, мгновенья страсти…

Время, сочтя по списку, вздыхает: "Все…"

Глаза их бездна

Шуршат, тревожась, камыши,

на дне ночном не спится многим.

Смотри, как щиплют нити ржи

единороги,

бродя по руслам древних рек,

познавших мель и ставших полем.

Единорожий длинен век,

характер – вздорен.

Глаза их – "бездна, звезд полна",

а губы ласковы и терпки.

Их глубина страстна, страшна.

В них мастер лепки

смятенный, непокорный дух

вложил, чтоб множились печали,

и дал на откуп темноту –

и тьму венчают

луной облитые тела.

А ты светла, чиста, убога,

жила бы и жила под Богом,

но жребий пал, и зёрна зла

в тебе пробились, недотрога,

пока в мир тёмный ты вела

единорога.

С утра охотились на ведьм

С утра охотились на ведьм,

потом в таверне пили пиво.

Хозяин, бурый как медведь,

косился сумрачно.

Не диво…

Весь вечер дергалась щека,

и левый глаз сводило тиком.

… Была легка её рука

и пахла зрелой земляникой,

но жар пощёчины взорвал,

отравой пробежал по жилам.

Гнев,

голос зверя,

дверь,

подвал,

зажатый рот…

Собака выла.

Тоска росла, как снежный ком,

и пьяный гогот отдалялся.