Александр Македонский

По выражению Арриана, Александр желал «более точно осведомиться о том, что касается его лично, или по крайней мере утверждать впредь, что что-то узнал на этот счет» (III, 3, 2). Первосвященник обратился к нему, преемнику фараонов, со словами «Сын Амона», что звучит по-гречески как «Сын Зевса», и его допустили войти в святилище, в самую срединную часть второй ограды. Разумеется, никто не ведал того, что было там сказано. Согласно Каллисфену, в ходе тайного ритуала вопрошания прорицатель знаками отвечал на поставленные вопросы. Мог ли вопрошающий тешить себя надеждой, что уверенно толкует двусмысленные знаки, которые подавал ему старик, к тому же говорящий не на том языке, на каком говорил он сам? Как бы то ни было, несомненным остается то, что Александр выступил из оазиса Сива успокоенным, окруженным сиянием сверхъестественной ауры и дав понять своему историографу и своим товарищам, что он действительно считает себя сыном Амона, оставшись при этом столь же неуверенным, столь же неведающим своей судьбы, как и прежде. Доказательством тому служит его позднее признание, что кровь, которая текла из его раны, не была «ихором»[25], божественной влагой, но лишь человеческой жидкостью, потеря которой должна была лишить его жизни. Этому набожному человеку, который упрекал Пармениона за то, что он не повинуется третьему дельфийскому изречению («Поручись за другого — и поплатишься»), несомненно были ведомы и два других: «Ничего слишком» (то есть «Не строй из себя бога») и «Познай самого себя» (то есть «Знай, что ты всего лишь человек»). Некоторые в его окружении до самой смерти Александра потешались над его легковерием и претензиями. Ему пришлось дождаться победы при Гавгамелах, чтобы официально заявить и заставить заявлять других, что он не просто «потомок Зевса» (Διόθεν γεγονώ? Плутарх «Александр», 33, 1), но подлинный Сын Зевса. В Египте его всецело человеческая воля еще не смешивалась с волей бога. Она была способна благоразумно прислушаться к советам товарищей, прорицателей, инженеров. Беспокойный от природы, Александр искал в благочестии средство подкрепить свою решимость.

О соблазнительности и благодати

Чем же объяснить поразительное влияние Александра на товарищей и солдат, и даже на чужеземцев, являвшихся его приветствовать? Вызывал ли он восхищение как юный атлет, способный часами напролет, не обнаруживая усталости, скакать на коне, бежать, шагать, охотиться и сражаться? Вот картина, наблюдаемая в горах Гиндукуша в апреле 329 года, когда войска Александра медленно пробирались по обледенелым снегам: «Царь пешком обходил маршевую колонну, поднимая упавших солдат и подставляя плечо другим, которые едва двигались следом. Увеличивая себе тяготы пути, он оказывался то в голове колонны, то в ее середине, то в хвосте» (Курций Руф, VII, 3, 17). А вот он же в знойной пустыне Белуджистана: «Все, что ему удалось, проходя по этому краю, собрать из провианта для двигавшихся вдоль берега морских сил, было им отправлено…» (Арриан, VI, 24, 5). «Александр был охвачен необычайными печалью и заботой» (Диодор, XVII, 105, 6).

Однако личный пример должен подавать любой полководец, особенно если он молод и полон сил. И в том, что Александр, кавалерийский офицер, бросался в атаку во главе царского эскадрона (άγημα), окруженный, впрочем, друзьями и в сопровождении гипасписта с эгидой Афины, богини битв, нет ничего необычного. Впрочем, несмотря на занятия атлетической подготовкой и суровые военные упражнения, Александр никогда не выказывал характера настоящего атлета. Он отказался соревноваться в Олимпийских играх, никогда не принимал участия в играх, которые сам же организовал, не умел плавать, а лишь купался в бане и обильно умащивал себя благовониями. Так что про него можно сказать, что он был скорее выносливым и стойким, чем подлинным атлетом. Его физическая сопротивляемость не была беспредельной. Он медленно поправлялся после водного удара вблизи Тарса в 333 году, после дизентерии — рядом с Городом Кира в 329 году, после ранения, полученного у малавов в 326 году, и, похоже, еще тяжелее приходил в себя после смерти Гефестиона в ноябре 324 года.

Несомненно, у солдат был острый глаз на более аффективные или чувственные, чем рациональные проявления характера: на неуемную горячность и отвагу молодого полководца, на султан его шлема, образованный двумя султанами из белых перьев и пучком конских волос. Обращали они внимание и на его авторитет, присущий человеку, который умеет повелевать, потому что долгое время повиновался, и который способен с лихвой воздать за службу — сурово наказать, но при случае и простить. В пустыне Белуджистана Александр приказал отряду доставить провиант к берегу, однако охрана так изголодалась, что сама стала есть из неприкосновенного запаса. Царь обнаружил способность к пониманию и простил своих солдат.