Александр Македонский

Однако после битвы — сколько сострадания, сколько гуманности, сколько щедрости проявил победитель! Сына Дария он решил воспитать как собственного ребенка, собирался дать приданое его дочерям, оставил за пленными царицами их свиту, а Сисигамбрию, мать Дария, почитал за свою вторую мать. Но самой восхитительной чертой, говорящей об умеренности и мудрости Александра, было пренебрежение, проявленное им к Дариевой роскоши: «Когда он увидел массивные тазы, кувшины, ванны и сосуды для благовоний — всё из золота и затейливо разукрашенное, когда вдохнул аромат покоя, как бы пронизанного ароматами и миром, а потом прошел в шатер, достойный удивления как высотой и величиной, так и разнообразными украшениями ложа, столов и пиршественных приборов, Александр оглянулся на товарищей и сказал: „Так вот, наверно, что значит царствовать!“» ( Плутарх«Александр», 20, 13).

Поражает эпический тон, к которому прибегают, описывая битву при Иссе, авторы «Вульгаты»: здесь и возвеличение самой местности, и описание личных подвигов , и прославление героя, и противопоставление мужественной аристократии тупой и жадной солдатской массе, и количественные преувеличения, и страсть к контрастным образам — недостатка нет ни в чем. Однако здесь высшими добродетелями более не почитаются лишь физическая сила и мужество: теперь не меньше внимания уделяется уму полководца, ясному видению целей, которых следует добиваться, быстроте в принятии решений, изобретательности, результату рефлексии, а также пониманию, что эта схватка, которую все принимали за последнюю, еще не есть решающая битва. Нет сомнения, что за время, протекшее от Гомера до Клитарха, угол зрения сместился, рефлексия дала в Греции буйные всходы, и на свет явился новый, основанный на знании героизм.

Об осаде и взятии Тира (февраль — август 332 г.) безличной памяти было угодно сохранить лишь несколько образов, которые имеют тот же смысл, что и выделенные автором после Исса. С одной стороны, перед нами человек, который, словно титан, засыпает громадной глубины морской пролив; который в полном вооружении, с палашом на боку и выставленной вперед пикой, первым спрыгивает с осадной башни на крепостную стену высотой с пятиэтажный дом, тем самым решая судьбу города; который, наконец, продает в рабство 30 тысяч жителей Тира и распинает еще две тысячи в качестве жертвоприношения Гераклу-Мелькарту, своему предку, выказывая себя благочестивым царем. Но, с другой стороны, подробные рассказы об осаде Тира, которыми мы располагаем (14 страниц у Квинта Курция Руфа, 11 — у Диодора), в основном посвящены не чудесам и пророческим снам царя, но хитроумию морских инженеров и механиков, слаженности усилий, дипломатическому искусству, терпению и разуму Александра. И здесь соперничество переместилось из сферы мужества в сферу знания и даже мастерства.

Мы уже говорили о предсказаниях, сопровождавших, согласно традиции, основание Александрии, о птицах, слетавшихся на дорожки из муки или крупы, которыми была намечена линия стен исполинского города. Но самое удивительное во всем этом — то, что Александр, герой-основатель, не поддался упадку духа, охватившему его войско, и, в пику ветрам и болотам, навязал всем свою волю, превратив пустынный островок и болотистый перешеек в самый большой и красивый город Средиземноморья. Ему, как человеку ясновидящему, достаточно было показать, что «основанный им город будет изобиловать ресурсами и доставлять пропитание самым разнообразным людям», насытив бесконечное множество птиц ⁶⁵ ( Плутарх«Александр», 26, 10; ср. Арриан,III, 2, 1–2; Курций Руф,IV, 8, 6 и т. д.).

Рядом с этим исполненным разумной уверенности поступком поездка в оазис Сива в сопровождении горсточки всадников и погонщиков верблюдов представляется чистой воды безумием. Египтяне еще преувеличивали опасность, исходившую от пустыни в том феврале 331 года: «Хотя их было немного и они были налегке, путь, который им предстоял, был едва ли им по силам: небо и земля обезвожены, кругом бесплодные пески… Предстояло преодолевать не только зной и сухость края, но и вязкие пески, толща которых подавалась под ногами и едва держала путника» ( Курций Руф,IV, 7, 6–7).