Альфред Великий, глашатай правды, создатель Англии. 848-899 гг.

«Я собрал тогда клепки, опоры, балки, рукояти для каждого из орудий, коими я намерен был пользоваться, планки и доски; и для каждого из творений, какие я в силах был создать, я заготовил столько прекрасного дерева, сколько смог увезти. Но я не пришел домой с большой ношей, ибо не хотел унести весь лес, даже если б сумел. Каждое дерево казалось мне нужным. Потому я позвал всех, у кого нашлись бы силы, у кого было много телег, пойти своей дорогой в тот лес, где я рубил мои бревна. Пусть они возьмут больше и нагрузят свои телеги прекрасной древесиной; пусть построят прекрасные стены, и добрые дома, и возведут город [tun]^{171}, и живут там зимой и летом в радости, без забот, как мне не довелось еще жить. Но Тот, Кто наставлял меня, Кому угоден весь лес, пусть даст мне жизнь более легкую в придорожном домике, что служит мне прибежищем в этом мире, и в том вечном доме, который Он обещал нам устами блаженного Августина, святого Григория, святого Иеронима и многих других святых Отцов Церкви».

Снаружи дом короля или просто знатного человека украшали росписи, позолота и, возможно, богатая резьба, и внутреннее убранство выглядело столь же великолепно. На стенах висели дорогие ковры; опоры, поддерживавшие крышу, были гладко выструганы и тоже покрыты резьбой или росписью. В доме, правда, не было дымохода, и дым выходил в незастекленные окна; обстановка также не блистала роскошью: «трон» для лорда, скамьи для людей более низкого статуса, сборные столы на козлах; в спальных покоях (burcotes) — ложа для лорда, его семьи и самых именитых гостей. Зато пили хозяева и гости из золотых и серебряных чаш тонкой работы, и хотя на современный взгляд жилище показалось бы не слишком комфортабельным, эстетически оно вполне удовлетворяло самым строгим вкусам. Возможно в повседневной жизни людей IX века красота, запечатленная в цвете и форме, присутствовала в большей мере и более непосредственно, чем в нашем быту.

На больших праздниках, общих и семейных, на Рождество или Пасху, во время свадебных торжеств и празднования побед, или просто зимой, когда в короткие холодные дни не оставалось времени для труда и забав вне дома, как в богатой усадьбе, так и в жилище бедняка царило веселье. Люди пировали и пили в доброй компании, пели, слушали музыку и испытывали свою удачу, мастерство или смекалку в разных состязаниях. Несомненно, веселье часто превращалось в попойку; обвинения в неумеренном пьянстве постоянно звучали в адрес англосаксов, еще в глубокой древности прослывших любителями хорошо поесть и много выпить. Ине издал специальный закон по поводу ссоры на пиру^{172}, и Альфред сурово предупреждал против излишеств в еде и чрезмерного пристрастия к разного рода напиткам^{173}. Однако по случаю его собственной свадьбы был устроен роскошный пир, и гости — мужчины и женщины — веселились много дней и ночей.

Грубое веселье, царившее в пиршественных залах, облагораживала музыка, ибо любовь к ней, как и любовь к выпивке, являлась отличительным качеством германцев. Юный аристократ должен был знать песни своего народа и уметь, при случае, исполнить их в дружеском кругу под аккомпанемент арфы — без этого его образование не считалось завершенным. Среди скопов часто встречались люди благородного происхождения. Скопа принимали с почетом и награждали богатыми дарами, независимо от того, оставался ли он постоянно при дворе одного властителя или странствовал из одних богатых палат в другие. Даже короли, как показывает легенда об Альфреде, отправившемся под видом скопа в лагерь данов, не стеснялись последовать примеру арфиста-Давида, который в переводе «Обязанностей пастыря» именуется sealmscop, «скоп исполняющий псалмы». Пересказывая в переводе Боэция историю Орфея, Альфред с явным удовольствием описывает, как дикие звери, заслышав звуки арфы, прибегали и стояли смирно, словно были ручными, так что люди и собаки могли подойти совсем близко. «И ни один из зверей не пытался напасть на другого, и ни один не боялся: такую радость дарила музыка»^{174}.

Церковь, впрочем, порицала фигляров, и Альфред честно отразил воззрения своей эпохи, когда писал о Гомере, как о «славном скопе»^{175}, а в тех случаях, где Григорий Великий писал «гистрионы» (histriones), переводил это слово как «дурные музыканты (gliwmeri)^{176}.