АЛЛЕГРО VIDEO. Субъективная история кино

Венеция, 2017Печатается впервые

Александр Рогожкин

Александр Рогожкин каким-то немыслимым образом умудрился снять, наверное, самые важные фильмы о времени, в котором было столько же распада, сколько и отрезвления, столько уныния, сколько и неизвестно откуда взявшейся энергии, меланхолии и задора — времени поздних 1980-х и всех 1990-х. Он, не теряя попусту времени, договаривал за нас, поневоле набравших воды в рот на протяжении 70 лет, многое из того, что было не высказано, хотя снял вроде бы не так уж много фильмов и работал неровно, чередуя шедевры с ремесленными — в самом высоком смысле слова — картинами. Мало кто, разве что только Балабанов, может похвастаться тем, что его афоризмы из «Особенностей» разошлись по России, объединив в добром смехе интеллектуалов и простаков. Об этом, о его «Особенностях», «Блокпосте», «Чекисте» когда-нибудь потом, а сейчас — о фильме, который стал чуть ли единственным честным высказыванием о том, чем порой являлась воинская служба, и чем выше была степень десакрализации «нерушимой» и «непобедимой» в его картине «Караул», тем выше было его сострадание ее героям — и главным и — в основном — эпизодическим, незаметным, неказистым, чье горькое существование может заметить только по-настоящему выдающийся художник.

Короткий фильм об убийстве

Мне было до такой степени стыдно, что, не зная, куда посмотреть, как будто я уличен в самом постыдном поступке, я опустил глаза и поторопился уйти домой

Лев Толстой. После бала

Фильм А. Рогожкина «Караул» странно смонтирован. Кадры не подсекают друг друга, а словно вплавляются один в другой. Там и так особо не разойдешься — купе в четыре койки, коридор, тамбур, решетки на окнах — а экран еще больше уплотняет эту скученность, сбитость пространства, отведенного героям картины, воинам внутренних войск, конвоирам.

ВВ, малиновые погоны. По армейскому опыту знаю, что вэвэшники зачастую припрятывали на случай увольнения и тем более в преддверии демобилизации шинели и кители с погонами черными (связь, артиллерия и т. д.), дабы отбывшие срок или амнистированные не распознали в спешащем домой солдате того, кто их не так давно охранял. Вынужден был охранять. Священный долг.

Предмет фильма я бы уподобил сердцевине матрешки, с одной лишь разницей, что все матрешки от мала до велика одинаково нарядны. В армии не так. Какой-нибудь парад на Красной площади так и сияет блеском по Интервидению, попадая в антисоветские сериалы в качестве доказательства советской угрозы. То же самое в уменьшенном и растиражированном виде на плацу провинциальной, затерянной в лесах учебки, — зрелище пожиже, это уже отчаянные попытки имитировать пышный официоз. А самая-то маленькая клеточка, молекула армии и вовсе лишена какой бы то ни было привлекательности, но именно она-то и есть ее, армии, первооснова: тумбочка, коечка, которую надо заправлять при помощи перевернутой табуретки; очко, которое надо драить под надзором сержанта, и — все два, а то и три года — ты слит с людьми, со взводом, нос к носу, бок о бок, впритирку.

Армия — это другие.

И вот это пространство надо обживать, как-то в нем устраиваться, другого тебе никто не предоставит. Когда-то потом оно разомкнется, отпустит на волю — через полтора года, через год, через сто дней, наконец.

Для героев «Караула» уже не будет такого свободного пространства. Они так и не покинут пределы этой «молекулы», рассмотренной в фильме словно под микроскопом. Их убьет рядовой Иверень.

Почему?

Потому что пистолет Макарова — опасное оружие. Из него можно выстрелить. И убить.