АЛЛЕГРО VIDEO. Субъективная история кино

— Нет. «Люблю-нелюблю» — понятия четкие. Картузов-Пшолты не может полюбить Вейко. Но он может его понять как человека, как равного себе. Точно так же и Вейко может понять Картузова как равного себе. Они говорят на разных языках, но всё равно могут достичь взаимопонимания. Это что-то вроде «Вавилонской башни наоборот». Устроил народ Вавилонскую башню, бог разгневался, и мир раздробился на кучу языков. Но это не значит, что люди утратили свою сущность как люди. Они просто стали говорить на языках, и всё. Вот и мои герои говорят на разных языках. Все трое. И всех их объединяет единый биологический принцип: все живое живет ради продолжения своего рода. Ведь это абсолютно нормальная постановка вопроса. И поэтому для меня наша Анни, живущая по этому принципу, — воплощение нормы жизни. Она не хочет, чтобы после нее ничего не осталось. Поэтому это как бы естественно, нормально. И так же нормально вовремя сказать: «Люди! Зачем вы бьете кого-то и стреляете в кого-то?» Наш Вейко говорит, почему вы не умеете слушать, сразу же стреляете? Научитесь слушать, попытайтесь научиться этому простому делу. Человек везде и всегда — человек, хотя ему иногда приходится быть солдатом. И неважно, что у него в руках — сарисса времен Александра Македонского, или винтовка М-16 или АКМ в наши времена, он всё равно остается человеком. Точнее, если вы его воспринимаете как солдата — он солдат. А если вы его воспринимаете как человека — он человек. Так давайте его воспринимать как человека.

— Саша, но ведь они уже почти договорились, у них не было оружия, и в тот момент, когда появляется пистолет, раздается выстрел.

— Это сознательный драматургический ход. Не случайно Вилле говорит, что «мы эту проклятую винтовку разобьем». Оружие мешает пониманию. Оно страшнее языкового барьера между Анни, Вейко и Картузовым-Пшолты. Я, кстати, цветок в своем доме назвал: «Пшолты» и «Вейко». Это два ростка очень смешные, такие крепенькие, один чуть больше — «Пшолты», другой, чуть меньше — Вилле.

— Скажите, а есть какая-то внутренняя связь между этой картиной и «Блокпостом»?

— Не знаю. Наверное, нет. «Блокпост» — какое-то странное явление, замученный фильм, я ведь не снимал фильм о Чечне, я снимал фильм о Кавказе…

— …там подобная ситуация могла произойти? Или это место еще недостаточно мифологично?

— Нет, нет, конечно, не могла. «Кукушка» еще в голове сложилась как ясная жанровая структура. Это сага. Не эпос именно, а сага. Очень спокойный, равномерный рассказ, о реальных событиях, в которых тем не менее может присутствовать какая-то ирреальность и даже фантастичность. Помните Страну мертвых? Хотя Страну мертвых надо тоже воспринимать как нормальное явление.

— Кстати, потрясающая сцена. Обычно подобные вещи — сны, видения в кино получаются очень топорно. А здесь какой-то точный минимализм. Как возник этот эпизод?

— Поскольку я не знаю верований народа саами, я использовал здесь элементы космогонический представлений о смерти чукчей, почерпнув их у Богораз-Тана (Владимир Петрович Богораз (Тан) — ученый-исследователь жизни северных народов. — П. Ш.) разумеется, литературно их обработав. Говоря попросту, я хотел, чтобы зритель побывал в Стране мертвых и оттуда вернулся.

— У меня в первый раз в жизни возникло ощущение, что смерть вовсе не страшная вещь. Я вдруг почувствовал ее как переход в нечто легкое, эфемерное и совсем не пугающее.

— А почему она должна пугать? Когда я умирал, мне было очень интересно, страха не испытывал.

— Вы что имеете в виду, простите?

— Не хочу об этом говорить, это слишком личное. Во всяком случае, все эти разговоры про какие-то там коридоры, свет в конце туннеля — всё это ерунда. Ничего этого не было. Просто было интересно, потому что я понял, что мир бесконечен внутри. Мне даже захотелось повторить этот опыт, но я испугался, что коготком могу и не зацепиться за свое бренное тело. Так и улечу в бесконечность внутри себя.

— До чего мы договорились… Наш оператор Денис Аларкон любит рассуждать на эти темы с точки зрения верований майя, ведь он — наполовину чилиец…