Америка в моих штанах

Бар "Rome". Мой любимый go-go boy Энтони был уже на своем рабочем месте, в высоких армейских ботинках, тесных бикини и мало что прикрывавшей ажурной маечке, не достававшей до пупка. В пупке торчало стальное кольцо, которым он позволял играть всем желающим. В руках у него был маленький фаллический символ - игрушечный пистолет, который он сосал, как грудной ребенок, а потом обстреливал из него посетителей бара. Подойдя ко мне на расстояние метра, глядя мне прямо в глаза и улыбаясь своей блядской улыбкой, он расстрелял меня в упор. Я был сражен его профессионализмом. Потом, когда я познакомился с Энтони (в одежде он выглядел гораздо зауряднее), он начал делать мне комплименты. Я знал, что "понравился ему" не больше, чем все остальные посетители бара, но все равно купился на его признания. Мы обнялись и потерлись друг об друга. Я чувствовал его дыхание - смесь табака и алкоголя. Энтони поцеловал меня профессиональным поцелуем. Хоть он уже и не был "при исполнении", он продолжал играть свою роль - улыбался, кокетничал, грациозно потягивался, танцевал, заигрывал со всеми, позволял себя трогать и излучал секс. Он знал, что красив, и ему нравилось нравиться.

НЕАМБИЦИОЗНЫЙ ТАЛАНТ. НЕПРИЗНАННЫЙ ГЕНИЙ

Лет 20 назад у Роберта была собственная галерея в Сан-Франциско, были выставки и коллекционеры, были хорошие перспективы стать преуспевающим художником. Однако карьера его никогда не занимала. На днях, расчищая мастерскую, Роберт решил выбросить все свои работы последних лет. В моей голове это никак не укладывалось. Я безуспешно пытался его отговорить и воспрепятствовать этому безрассудному акту саморазрушения и вандализма. "Если у тебя самого отсутствуют какие-либо творческие и личные амбиции, подумай хотя бы обо мне! - увещевал я Роберта. - Ценители твоего творчества найдутся если не в Америке, то в России. Хотя бы из-за того, что ты был моим любовником, лет этак через 20-25 твои картины будут в цене, я тебе обещаю!"

Однако мои аргументы на него не подействовали, и несколько десятков работ отправились на помойку. Среди них были совсем неплохие вещи, гораздо лучше того хлама, что заполняет многие самые престижные галереи в Сохо. Конечно, никто из тамошних бездарей не сделал бы того, что сделал Роберт. Зачем выбрасывать, если можно продать? Они знают, что бездарны, но прут, как танки, завоевывая внимание галерейщиков, критики и публики, постоянно получая гранты и стипендии. И все это - благодаря таким неамбициозным талантам, как Роберт.

Если бы я был таким, как он, мне пришлось бы сжечь все мои замечательные рукописи, так и не дождавшись публикации и признания. Непризнанным гением быть легче всего. Тогда не надо никуда лезть, ни перед кем унижаться. Как мой отец, который жалуется все время, что его не печатают, и утешается словами Мандельштама, обращенными к какому-то нетерпеливому и амбициозному поэту: А ИИСУСА ХРИСТА ПЕЧАТАЛИ?! О, Иисус был пробивным типом! Умел себя хорошо подать! Хотя, еcли бы не 12 его оголтелых промоутеров-апостолов, он вряд ли стал бы тем SUPERSTAR, каким мы его знаем, а его перформансы и спичи вряд ли бы наделали столько шуму.

ИМЕНА

На вечеринке, выпив и расслабившись (я чуть было не написал "выпившись и расслабив", ведь так оно и было!), я начинаю путать имена и называю Чарльза Ричардом, Джека Джимом, Эдварда Дэвидом, Рональда Робертом, а Билла Брюсом. Они, бедные, как дети, старательно выговаривают мое труднопроизносимое имя, хотя, конечно, им было бы проще запомнить "Слава", чем "Ярослав". "Почему у русских так мало мужских имен? - спрашивал меня один американец. - Все русские, кого я встречал были или Александры, или Сергеи, или Дмитрии". Не хотели Дмитриев, получайте Ярослава!

"КАЖДЫЙ ПИШЕТ, КАК ОН ДЫШИТ"

Джек Керуак вставлял в машинку рулон бумаги и печатал, пока рулон не кончится. Так был написан его культовый роман "В дороге".

Аллен Гинзберг никогда не исправлял написанного, считая, что "первая мысль - это лучшая мысль".

Уильям Берроуз преуспел в том, что резал на куски чужие тексты, складывал из них коллажи и выдавал за собственные сочинения.

Маяковский сочинял "на ходу", все время бормотал, наговаривал что-то себе под нос и записывал последний вариант.

Ленин рожал свои сочинения в разговорах с товарищами по партии или в дискуссиях с политическими оппонентами, ему нужно было сначала "выговорить", а потом уж записывать.

Харитонов садился за машинку и "импровизировал", перебирая клавиши.

Николай Островский писал ртом - тоже неплохо!

А я - как Пушкин, который по несколько раз переписывал даже несколько слов в записке с просьбой заменить лошадей в упряжке на переправе. Только у него компьютера не было.

АЙЗЕК МИЗРАХИ МОЖЕТ СЕБЕ ЭТО ПОЗВОЛИТЬ