Амето

«О богиня, не гневайся на меня, верни меня родителям невредимой, ибо, клянусь тебе издавна чтимой Беллоной, я закаялась противиться твоей воле». Так я сказала и только успела смолкнуть, как, подобно несчастной Дриопе, вдруг ощутившей, как ее тело охватывается тонкой древесной корой, почувствовала, как мое тело от макушки до пят охватывают лижущие языки пламени; содрогнувшись, я ждала уже, что сейчас обращусь в пепел, подобно фиванской Семеле, узревшей Юпитера в божественном блеске, но тут пламя, оставив тело, проникло в душу, и, утешенная богиней, я почувствовала себя вне опасности. Сиянье померкло, я снова очнулась среди подруг, но уже влюбленная, и моим жадно ищущим глазам явился желанный юноша, чьи мольбы призвали ко мне любовное пламя. Он мне тотчас понравился, и я полюбила слышать звук его шагов за собой всюду, куда бы я ни ступала; от прежней дикости не осталось следа в моей груди и глазах, готовых любить его больше всего на свете. А очень скоро Апатен, пожелай он, мог бы сам отвергнуть меня, как раньше я его отвергала. Ничто не тешило моих глаз больше, чем он, и радовать его стало для меня первейшей заботой; невежества, которое я так порицала, вскоре не осталось в нем и помину. Из грубого пастуха он стал просвещенным юношей, из корыстного великодушным, и в предприятьях отважным, из ничтожного щедрым и любезным всем людям, так что его, и без того благородного, в скором времени можно было почесть благороднейшим. Затратив немало трудов, я возвысила его до моей красоты и теперь дорожу им превыше всего. Вот таким образом меня, долго остававшуюся холодной, благодаря Апатену, преобразила богиня, которая так возрадовала и радует мою душу, что я воскуряю ей фимиам и вечно буду чтить наравне с Беллоной. И вслед за тем нимфа запела такие стихи:

XXX

От Нота[144], чье горячее дыханьена нас дожди, и грязь, и тучи шлет,и от Борея злого, чье метаньезаковывает в лед поверхность вод,от Эвра заревого иль другого,кто мягким иль неистовым слывет,от Ахелоя[145], божества речного,

безумного не мене, чем Орест,любивший Пирифоя[146], как родного,от всяких бурь, какие в мир окрестшлет Посейдон, от Бахусовой страсти,которую столь восхвалял Ацест,[147]и от огня, который в злобной пастиТифей рождает, и от труса тож,когда подземный пленник жаждет властии, корчась, повергает горы в дрожь —ото всего нас оградит Беллона,

едва к ней под начало попадешь.Она пойдет войной и на Плутона,столь жаждущего человечьих душ,как жаждал восхитительного лонаон Персефоны[148], раненный к тому жАмуром, заглянувшим ненарокомна дно Сицилии, где тьма и глушь.[149]И как Беллона неусыпным окомдостойных охраняла в оны дни,

так служит им до днесь с великим проком.И все, кто ей привержены, – онив своем великодушье безупречны,и щедрость их деяниям сродни;и столь спокойны и добросердечны,что – отвернись Фортуна – все равноне унывают, но и не беспечны.И как притом грустить им не дано,так ложным благом не возвеселятся —и то и это равно им смешно;

и красотой пустою не прельстятся,чрезмерно не заботясь о мирском,сильны во всем, за что решили взяться,И, утвердив нас на пути прямом,дарит Беллона неба постиженье,и светлолика, и ясна умом;и в небеса, коль мы свое сраженьес пороками не устаем вести,дабы наш дух избегнул пораженья,уводит нас бессмертье обрести.

XXXI