Амурная примета

Спутница – небольшого росточка прехорошенькая девушка лет двадцати, не более. Скромная и молчаливая. Зовут Эмилией. Что между ними общего? Наверняка она от него зависит, а он этим пользуется самым наглым образом…

По приезде в Москву, когда прощались, Вершинин буквально вынудил Сиротина дать обещание встретиться с ними в Нескучном саду. Но поскольку в ближайшие дни Александр Тимофеевич был сильно занят, встречу запланировали через три дня. Возможно, Сиротин отказал бы во встрече, но этого не позволила сделать Эмилия, потому что самым большим желанием ординарного профессора Сиротина было помочь ей выпутаться из сетей, расставленных Вершининым.

Когда он пришел на встречу в условленное место Нескучного сада, Эмилия уже была там. И к немалой радости Сиротина – одна. Девушка явно обрадовалась его приходу, хотя всем своим видом пыталась это скрыть.

Эмилия была обворожительна настолько, что Александр Тимофеевич не нашелся, что сказать, и лишь молча поцеловал ее пальчики.

– Прошу прощения, но я пришла одна… Рудольф Залманович сильно заболел. У него страшный кашель и высокая температура. Вероятно, он подхватил инфлюэнцу…

Сказано это было тоном извиняющегося человека, как минимум наступившего на ногу прохожему. На что Сиротин опять деликатно промолчал.

Гулять по Нескучному саду зимой не менее приятно, нежели летом или поздней весной. Плюс одно неоспоримое преимущество: зимой в саду меньше людей…

– А кто были ваши родители? – проходя мимо Андреевского ущелья, наполовину засыпанного снегом, но все равно глубокого, поинтересовался Александр Тимофеевич.

– Мать я не помню, была еще маленькой, когда она умерла, а отец занимался мелочной торговлей, однако дела шли из года в год все хуже, и год назад его хватил удар. Сбережений он не оставил, так что с тех пор, – тут Эмилия на время остановила поток лжи и украдкой глянула на профессора, – мне приходится самой заботиться о себе… А вы? – чуть помолчав, спросила она. – Вы учите студентов? Это, наверное, здорово, учить людей.

– Да, – честно ответил Александр Тимофеевич. – Передавать свои знания другим, вкладывать в чужие головы собственные мысли и видеть, как из мало чего соображающего юноши, по сути ребенка, формируется настоящая творческая личность, умеющая логически мыслить и понимать, что это творение рук твоих… – Сиротин замолчал и воодушевленно закончил свой монолог: – Это дорогого стоит…

Оказалось, что Эмилия тоже едва не сделалась педагогом и учителем, о чем она и по сей день сожалеет. Ведь она училась на женских педагогических курсах, закончить которые ей не позволила смерть отца.

Сообщая ему об этом, девушка поскользнулась и упала бы, если бы инстинктивно не схватилась за локоть Сиротина. Она не отняла руку и тогда, когда опасность упасть миновала. Так, гуляя под руку, они продолжили разговор, и Александр Тимофеевич все более и более проникался ответственностью за это бедное дитя, что шло рядом и доверчиво держалось за его руку. И правда: кто еще сумеет ей помочь, кроме него? К тому же у него для этого имеются некоторые возможности. Ведь хотел же он деньги, что выиграл в лотерею, пустить на какую-либо благотворительность? А чем не благое дело помочь одинокой девушке, попавшей в лапы бесчестного человека в лице Вершинина?

А потом, испросив у Эмилии разрешения, он задал вопрос про Вершинина и про то, как она с ним познакомилась.

Эмилия, стараясь говорить искренне, стала рассказывать, примешивая к правде обильную ложь…

– Я была на грани нервического отчаяния и голодного обморока, имея в кармане какие-то копейки, когда вошла в двери его конторы. Называлась она «Гермес». Чем они занимались, я не знала, но днем раньше я прочитала в «Московском листке» объявление о скором открытии нового магазина и что в этот магазин требуется управляющий. У меня, конечно, не имелось денежного обеспечения в шестьсот рублей, которое требовалось в качестве залоговой суммы для получения места управляющего, однако я решилась попробовать…

Эмилия, конечно, умолчала о том, что рассчитывала обольстить директора конторы Вершинина и что была отнюдь не против сделаться его любовницей. Но это было не единственное, о чем она умолчала. Незаметно наблюдая за Сиротиным, Эмилия убеждалась, что ее слова оказывают на него такое воздействие, на которое она и рассчитывала…

Закончив свой рассказ, она с большим чувством и горькой печалью сообщила, что глубоко несчастна.

Какое-то время они молчали. Александр Тимофеевич решал для себя, каким образом он мог бы помочь этой несчастной девушке сделаться независимой от Вершинина и начать новую жизнь без лжи и пороков. А Эмилия прикидывала в уме, пришла ли пора рассказать простодушному профессору о салоне Софии Морель, маркизе де Гильи, князе Асатиани и прочих хорошо и близко известных ей посетителях заведения капитанши Морель. А главное – наступил ли момент поведать Сиротину об исчезновении судебного пристава Щелкунова. Конечно, в ином свете, нежели это происходило на самом деле.

Думала она минуты две. Решив, что момент все же наступил, Эмилия опустила головку и тихо промолвила: