Анастас Микоян. От Ильича до Ильича. Четыре эпохи – одна судьба

Я не подозревал, что мой дед имел прямое отношение к прогрессивной театральной жизни Москвы того времени. В конце 70-х – начале 80-х я много общался с Галиной Волчек, Юрием Любимовым, Олегом Ефремовым и другими театральными новаторами, от которых и узнал, как много он им помогал. Мне и в голову не могло прийти, что именно дед помог Юрию Любимову открыть тот самый легендарный Театр на Таганке, а потом несколько раз спасал его от закрытия. Мы с дедом и Надей Блохиной (в детстве она была моей учительницей английского, а позже стала подругой моей мамы) ходили на самые громкие московские премьеры: «Холстомер» Товстоногова, «Соло для часов с боем» Анатолия Васильева во МХАТе, – но любимым театром деда была Таганка. Он часто бывал там, заходя через служебный вход как свой, не привлекая лишнего внимания. В театре по сей день рассказывают байку, как уборщица, не узнав его, отругала за то, что он ходит по только что вымытому полу.

В те же годы я много общался с писателями и поэтами-шестидесятниками: Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, Андреем Битовым, Давидом Самойловым, Булатом Окуджавой и другими. Они рассказывали про деда удивительные вещи! Трудно представить себе, что гонимые властью художники могли так тепло отзываться о представителе этой самой власти. Они общались с ним как со своим товарищем – откровенно, на темы, которые многие боялись обсуждать даже на кухнях. Евтушенко позже говорил мне, что мой дед – уникальный политик, что если бы Микоян руководил государством, то наша страна была бы совсем другой и экономически, и идеологически, может быть, богаче и свободнее, чем США.

В 90-е я подружился с Эрнстом Неизвестным. Как-то во время застолья у Зураба Церетели в моем присутствии он поднял тост за Микояна как за великого человека и рассказал историю, связанную с известным скандалом на выставке «XXX лет МОСХа» в Манеже в 1962 году. Микоян был среди членов правительственной делегации, посетившей первого декабря экспозицию; присутствовал при «шабаше» (по определению Неизвестного), который Хрущев там устроил; слышал, как Неизвестный пытался объяснить генсеку, что тот не профессионал и в искусстве не разбирается. В архиве сохранилась фотография, сделанная официальным кремлевским фотографом, наглядно демонстрирующая отношение Микояна к происходившему. Уже 17 декабря состоялась встреча руководства СССР с представителями интеллигенции. На ней Никита Сергеевич резко и грубо говорил о поэтах Вознесенском и Евтушенко и еще более резко и грубо— о скульпторе Неизвестном. Эрнст понял, что впереди – тюрьма или высылка. В перерыве он ходил по фойе, все его сторонились, но вдруг кто-то обнял его за плечо. Это был Микоян. Он понимал, что чувствовал Эрнст, нашел его и, улыбнувшись, тихонько сказал на ухо: «В мире много дураков, и в Политбюро их тоже достаточно…»

Анастас Микоян и Евгений Евтушенко в Центральном Доме литераторов. 1969 год. Фото С. Васина

Совершенно разные люди: и политики, и люди искусства, и простые люди, знавшие деда, – говорили о нем с большим уважением, вспоминали его как достойного человека, непохожего на других руководителей государства.