Анатомия террора

Предчувствие неминуемой катастрофы, так остро выраженное в свое время литераторами Серебряного века, ощущается и на страницах книги Юрия Владимировича. Может быть, поэтому в ней физически чувствуется потаенная давыдовская грусть, вызванная твердолобой беспомощностью власти и беспорядочными метаниями народников. Писатель тонко указывает нам на безысходность ситуации 1880-х годов, но вместе с тем выражает робкую надежду на то, что настоящий, действительно гуманный выход все же существовал. Давыдов безжалостно пишет о манипулировании сознанием личности, растаптывании в человеке всего человеческого и внимательно вглядывается в каждый не то что поворот – в малейшее изменение душ своих героев: вдруг где-то там, в самых тайниках этих душ, начнется движение к осмыслению, восчувствованию, очеловечиванию. Бесстрастная констатация фактов: «Так

было», – и чуть слышный, но явственный призыв к читателю: «Нельзя, чтобы так

повторилось!»

«...Печальной памяти восьмидесятые годы». Печаль, в которой слышнее всего элегическая, тихая грусть, ни к чему не обязывающая, а потому приятная, смягчающая нрав и умиротворяющая сердца? Или гнетущая тоска по зовущему, но не сбывшемуся, свидетельствующая о невозможности сбросить проклятие, висящее над родом человеческим? Печаль – прародительница и этой грусти, и этой тоски – она всегда с нами и в нас. И легче нам было бы без нее, стали бы мы безмятежнее и счастливее? Кто знает, кто знает...

И замечательные давыдовские концовки книг, которыми (мы имеем в виду концовки) ничто не заканчивается. «Искать град Китеж можно, отыскать – невозможно. И канат обрублен, якорь утерян... Душа цепенеет. Однако приходит срок, и вдруг словно бы веет теплом: мой милый, довлеет дневи злоба его; по совести, по мере своих возможностей отправляй свое ремесло. И счастлив будь тем, что оно позволяет тебе быть человеком, который протягивает руку другому человеку»[42]

. Это не из «Глухой поры листопада», это из «Судьбы Усольцева». Не потому, что в этом романе у писателя получилось удачнее, просто эта концовка более характерна, если хотите программна, для Давыдова.

«...Печальной памяти восьмидесятые годы». Годы упущенных возможностей, торжества заблуждений, время не замеченных зарниц и попыток разогнать тьму беспорядочным размахиванием кулаками. И вслед Давыдову звучит тяжелый вздох его коллеги и, смеем думать, единомышленника, Бориса Васильева: «Сумерки XIX столетия были мрачными и на редкость долгими». Совсем не предубеждение, а тихое, но настойчивое предупреждение слышится в словах писателей: смотрите и запоминайте, слушайте и вслушивайтесь, мечтайте и не обманывайтесь.

Сумерки... Глухая пора листопада... Часы суток, как и времена года, меняются постоянно и независимо от желания людей. Но только от нас зависит, оставаться или нет неизменными в своей сущности, а если меняться, то как и для чего.