Андрей Первозванный. Опыт небиографического жизнеописания

— Всё, ничего дальше нет про сестру… Может быть, в этом свитке из Патриаршей библиотеки совсем и не древние «Деяния Андрея», а такой же переделанный их текст, как перелицовывал и сам Епифаний? Взял этот неизвестный и подправил древние деяния: ведь это, чай, был какой-нибудь апокриф, то есть текст не вполне православный. Так и Фотий пишет об этих «Деяниях». А что в таком случае сам Фотий читал: древние «Деяния» или, может, тот же самый текст? Половинка ключа, получается, здесь, а половинка теперь — у Арефы. Соединятся ли они когда?..

Никита стал разворачивать свиток дальше, но сил вчитываться в новые истории, приключившиеся с апостолом Андреем уже в Ахее, у него не оставалось. Перед глазами мелькали новые и новые имена: проконсул Лесбий, его жена и ещё какая-то странная женщина, затем другой проконсул — Эгеат, и снова жена проконсула, но тоже другая — некая Максимилла, а ещё какая-то Ифидама, Евклия — наградил же Господь именами! — сплошь одни женщины и длинные, длинные речи…

— Ну конечно переделал! — хлопнул себя по лбу Никита. — Вот и историю с сестрой воина он потому убрал, что бес там рассказывает вышние тайны, а откуда же бесу их знать? Да и правду ли он там говорит? И о браках расстроенных, опять же, подозрительно как-то: где это видано, чтобы братья на сёстрах женились. Это и в древности было запрещено. Видать, в самом апокрифе-то апостол вообще брак запрещал — зачем брак, когда скоро Царствие Небесное наступит? А оно, вишь, никак не наступает и не наступает. Наступает же на нас только тьма адская! А может, и вообще всё придумал этот древний еретик: и о проконсуле, и о воине, и о Фессалонике с Филиппами!

Тут Никита чуть не застонал:

— Да при чём здесь Фессалоника-то? Зачем мне всё это? Главное, где здесь Харакс! — И он стал отматывать свиток назад, к началу.

Византий, Никомидия, Никея, Синопа, Амасия… Всё? Ни Амастриды, ни родного Никитиного Харакса нигде так и не нашлось. Только за окном, в сгустившейся ночи, было слышно, как понемногу утихает дождь… И тут наступила вдруг такая пронзительная тишина, в которой не было места ни василевсам, ни патриархам, ни свиткам, ни кодексам — ничто уже не гудело и не шелестело, не кричало и не стонало, никому не было дела до Никиты, да и его всё сразу вдруг перестало волновать.

«Вот это, наверное, и есть смерть, — решил Никита. — А где же тогда адское пламя? О, вот и оно — округлые буковки пляшут по этому проклятому папирусу, плющатся, заостряются, съёживаются огненными завитушками. Как красиво оно разгорается, как завораживает! Слепит, подступает к вοлосам… Ай-ай, жжётся!» — Тут Никита проснулся, и прямо перед глазами его действительно пылал огонь.

На столе трескучим костром догорал древний свиток с «Деяниями Андрея», которые Никита так и не успел дочитать до конца. В языках пламени Никите померещились было седые извивающиеся локоны, но он тут же опомнился и, в ужасе вскочив, принялся его тушить. От свитка осталось обугленное крошево — ни одной строки не уцелело.

«Надо бежать отсюда скорее, — твёрдо решил Никита. — Куда угодно. Но лучше всё же морем. В Македонию, а оттуда в Элладу, на Пелопоннес!»

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯПАТРЫ АХЕЙСКИЕ

1. УВЕРЕНИЕ ЛЕСБИЯ И МИЛОСЕРДИЕ ТРОФИМЫ

У берегов Македонии море волновалось куда сильнее, чем тогда в Пропонтиде, когда отчаливал он от Перинфа, и это стало ясно сразу на выходе из Геллеспонта. Только что зажатое между двух берегов, словно река, море вдруг выбилось на волю, распахнулось во все стороны, обнимая рассыпанные чьей-то щедрою рукою острова.

А уже из Македонии отправилось вместе с ним множество народу: не уместились все на один корабль, так что радушным фессалоникийцам пришлось нанимать и второй, причём каждый пытался сесть именно на тот корабль, на котором плыл он, желая послушать его речи, чтобы даже и среди волн не лишаться Слова Божия. Тогда он решил так:

— Я понимаю ваше желание, возлюбленные чада, но корабль этот слишком мал для всех вас. Поэтому пусть ваши рабы с поклажей сядут на большой корабль, а вы, так уж и быть, оставайтесь на этом, поменьше.

И дал он в утешение тем, кто пересел на другой корабль, ученика своего Анфима, но и тот корабль шёл с ними рядом, привязанный канатом, так что в итоге все видели его и внимали Слову Божию.

Как-то один из спутников задремал на корме и лёгким порывом ветра был сброшен в море. Спал и Андрей. Но бдительный Анфим тут же разбудил его:

— Помоги, наш добрый учитель! Утонул один из твоих рабов.

Проснувшись, апостол утихомирил ветер, а когда тот совсем стих и море успокоилось, то выпавший за борт человек послушною волной был возвращён к кораблю. Схватил его за руку Анфим и поднял на палубу, и дивились все силе апостола, ибо даже море повинуется ему. И вот, на двенадцатый день плавания пристали они к Патрам Ахейским и, сойдя с корабля, стали искать себе пристанище.

Многие горожане стали приглашать апостола к себе домой, но тот отказывал всем наотрез:

— Жив Господь, не пойду я ни к кому, если только не прикажет мне Бог мой.