Андрей Туполев. Полет продолжается

Затаив дыхание, многотысячный зал слушал его очень простой рассказ, как он вместе с Н. Е. Жуковским носил на подпись к Владимиру Ильичу Постановление о создании при ЦАГИ Комиссии по постройке металлических самолетов, в состав которой вошел возглавляемый им авиационный отдел. Как они трепетно ждали в приемной, когда секретарь вынесет подписанный документ. Сказал, что, получив документ, они сели в пролетку и решили поехать в ближайшее кафе отметить такое событие. В Столешниковом переулке зашли в попавшееся кафе. Работник их встретил со словами, что ничего нет. Остался лишь последний стакан кефира. Официант и Андрей Николаевич решили, что этот стакан должен достаться Николаю Егоровичу, так как он был уже старенький, а у Андрея Николаевича все блага еще будут впереди. Андрей Николаевич закончил словами: “Вот так мы отметили с Николаем Егоровичем день рождения ЦАГИ и ОКБ”. Зал разразился громом аплодисментов. Далее Андрей Николаевич добавил, что здесь не один свидетель рождения ОКБ, и показал на рабочего-слесаря, который работает с тех времен, и указал место, где он сидит в зале. Туда мигом устремились журналисты, фотографы и операторы кино- и телевещания. Далее пошли многочисленные выступления с приветствиями и вручением приветственных адресов и подарков. Такой мне запомнилась последняя встреча с гениальным человеком, патриархом русского авиастроения, талантливым организатором, строгим начальником, простым и добродушным человеком Андреем Николаевичем Туполевым. Ноябрь 2008 г.»

Кстати, о выдаче диплома без защиты диссертации.

«У Туполева полно докторов, кандидатов наук… – говорит И. Я. Катырев. – Туполев же своему заму по электрооборудованию Керберу, у которого не было высшего образования, сделал подарок: “Вот тебе чистый диплом доктора наук, впиши туда свою фамилию, будешь доктором!”»[112]

При этом: хотя у Туполева «полно докторов и кандидатов», сам писать конструктор не любил, ссылаясь на свой неразборчивый почерк, и говорил: «Я не пишу, я делаю».

В отношении почерка он не лукавил, действительно, не каллиграфический. Но почерк, думаю, тут ни при чем. Туполев больше практик, чем теоретик.

Еще в 1926 году (по стенограмме заседания Комиссии ЦАГИ) С. А. Чаплыгин призывал Туполева к публикации научных трудов: «Не выпускаются научные труды, и получается несоответствие с научным институтом». «Не нужно так ставить вопрос, – возражал Туполев. – Наша работа, результатом которой является постройка самолетов, отнимает настолько много сил и энергии, что я ни одной строчки не пишу… А промышленность требует людей, которые обладают известным умением, а не книг. Времени нет для печатания. Нельзя заставить нас сидеть за книгой, когда военно-воздушные силы требуют истребитель… Сейчас промышленность требует от нас приложения всех сил».

Андрей Николаевич не особо любил также громоздкие научные работы, он возражал против длинных математических формул, ставил в пример Н. Е. Жуковского: «Жуковский был великий математик, президент Математического общества, а посмотрите его труды – как аккуратно и нечасто прибегает Николай Егорович к математическим формулам, отчего они тем более наглядны и доступны для понимания многих».

* * *

Летчик-испытатель Алексей Константинович Туманский (старший брат академика, конструктора авиационных двигателей Сергея Константиновича Туманского) запомнил необычные подходы А. Н. Туполева при работе с людьми: «Во время испытаний и доводки ТБ-3 мы поддерживали тесный контакт с создателем этой машины – Андреем Николаевичем Туполевым. Кто не знает в Советском Союзе, да и не только у нас, этого выдающегося авиаконструктора? Но я веду рассказ о 30-х годах и расскажу поэтому, каким запомнился он мне еще в ту далекую пору. Главным конструктором нашего завода являлся один из его ближайших помощников – А. А. Архангельский, и Андрей Николаевич навещал нас довольно часто. Когда ему указывали на дефекты его самолетов, обнаруженные в процессе испытаний, он не только не обижался, но даже благодарил. Не знаю, кто еще из конструкторов в таком совершенстве изучил производство, как Андрей Николаевич. Он всегда появлялся там, где что-то не ладилось, где самый процесс производства был организован неправильно. Лодырей и разгильдяев терпеть не мог, отчитывал их так, что даже самые, казалось бы, отпетые подтягивались и выравнивались. В то же время умел и поддержать человека, похвалить за хорошую работу. А если видел, например, что молодой конструктор старается изо всех сил, а получается у него не то, подойдет, посмотрит, расспросит и растолкует ошибку. Делал он это так искусно, что юноше казалось, будто сам ее нашел и исправил».