Ангелы мщения

Клавдии Ивановне Шило, которая в 1942 году была девочкой-школьницей, одной из шести детей в семье, которых в страшной нужде в одиночку растила мать, всю жизнь «сверлил душу» день 2 февраля 1942 года, когда провожали на фронт ее любимую учительницу Любовь Александровну. Молоденькая учительница успела эвакуироваться из Курска до прихода немцев, оставив в оккупации маму и сестер. Как-то прямо на уроке, не в силах справиться с тоской, она в слезах положила руку Клаве на голову и сказала, что такая же ее сестричка «осталась у немцев». Вскоре учительницу призвали на фронт, и в воскресенье ученики из села Егинсай вышли провожать ее: учительницу везли через село. Мама Клавы, связавшая учительнице теплые варежки, попросила остановить сани и пригласила Любовь Александровну в дом. В доме горела коптилка, при свете которой мама резала тыкву, чтобы готовить на следующий день. Вокруг стола сидели братья и сестры Клавы и грызли сырую тыкву. Учительница обрадовалась варежкам и горячо благодарила. Поднявшись, чтобы уходить, она протянула руку к куче сырой тыквы и попросила: «Сергеевна, а можно мне вот этого немножко взять?» Мать Клавы зачерпнула из корчаги кружку кваши и дала ей выпить. Завернула с собой кусочек мамалыги, сваренной из кукурузы и зерновых отходов, и насыпала сырой тыквы прямо в новые варежки. Взглянув на ноги учительницы и увидев, что на ногах у той в эту суровую зиму туфли с галошами, женщина залилась слезами. Но дать все равно было нечего. Выйдя провожать, она взяла с собой домотканое рядно и укутала Любови Александровне ноги, а сверху прикрыла сеном. Позже учительница написала им, что попала под Сталинград, и больше писем от нее не было. «Война смела все следы», — вздыхала мать Клавы, вспоминая об учительнице[79].

Глава 4«Мама, а почему все идут дяди и только одна тетя?»

После нескольких дней в карантине женщины в военной форме — командиры отделений — повели свежеиспеченных курсантов в баню. Пестрая получилась компания: уходя в армию, будущие снайперы взяли из дома одежду похуже, знали, что придется потом бросить. Совершенно не обученные ходить строем девушки были одеты во что попало — на головах платки, на ногах ботинки, или сапоги, или туфли. По мнению Юли Жуковой, напоминали они больше цыганский табор: ряды смешивались, на ходу все громко переговаривались, обмениваясь впечатлениями. Командиров, пытавшихся навести хоть какой-то порядок, никто не слушал[80].

Местные женщины стояли на тротуарах и с жалостью смотрели на колонну будущих снайперов. Кто-то причитал или крестил девушек, большинство стояли молча. Многие девчонки «на ходу срывали с себя шапки, шарфы или варежки и бросали в толпу: не пропадать же добру, пусть люди пользуются». Люди брали. Кто-то из девушек вещи приберег, и правильно: шерстяные носки и варежки уж точно на фронте пригодились. Красный шарф из дома, который Саша Шляхова оставила у себя как талисман, впоследствии, нарушив маскировку, стоил ей жизни…[81] В бане девушек ждала «целая бригада парикмахеров» и военная форма, с которой они, подбирая подходящую по размеру, устроили «настоящий спектакль»[82].

Аня Мулатова попала во второй выпуск Центральной женской школы снайперской подготовки (ЦЖШСП) — он был самым большим, более семисот человек. Первый выпуск в июне 1943-го уехал на фронт, и из него, если верить слухам, уже погиб целый снайперский взвод — 33 девушки утонули на катере на Ладожском озере[83]. Сейчас, летом 1943-го, девушки ехали в ЦЖШСП со всей страны: городские военкоматы отбирали девчонок с отличным зрением, отдавая предпочтение тем, у кого была стрелковая подготовка, и отправляли их в Вешняки группами человек по десять. Не всех приняли по приезде в школу: там была еще одна комиссия. Из двенадцати «здоровых, с зоркими глазами девчат», ехавших из Джамбула вместе с Клавой Логиновой, отобрали в Вешняках только девять. Остальных отправили учиться на другие специальности. Девчонки расстроились: они как раз для снайперской школы были отобраны не случайно, все были активными комсомолками и имели стрелковую подготовку[84].