Ангелы Опустошения

Окна его комнаты выходили прямо на самый тротуар Мехико где проходили тысячи хепаков и детей и треплющихся людей – С улицы видны были его розовые шторы, похожие на шторы персидской фатеры или комнаты цыганки – Внутри вы видели разбитую кровать продавленную посередине, тоже накрытую розовой шторой, мягкое кресло (старое но его длинные паучьи ноги удобно торчали оттуда и покоились почти что на самом полу)  – А дальше «горелка» на которой он кипятил воду для бритья, просто старая электронагревательная лампа перевернутая вверх ногами или типа этого (я точняк не могу вспомнить диковинного, совершенного, но простого устройства до которого мог додуматься только мозг торчка)  – Затем печальное ведро, куда старый инвалид писал и вынужден был ходить каждый день наверх и опорожнять его в единственный сортир, работа которую я за него выполнял всякий раз когда живал поблизости, как теперь было уже дважды – Каждый раз когда я поднимался с этим ведром пока тетки со всего дома таращились на меня я всегда вспоминал изумительную буддистскую поговорку: «Я припоминаю что в течение моих пяти сотен предыдущих перерождений одну жизнь за другой я тратил на практику покорности и учился смотреть на свою жизнь так смиренно будто она некое святое существо призванное страдать терпеливо» – Еще более непосредственно, я знал что в моем возрасте, 34, лучше помогать старику чем злорадствовать в праздности – Я думал о своем отце, как помогал ему дойти до туалета когда он умирал в 1946-м. Нельзя сказать чтобы я был образцовым страдальцем, я идиотски нагрешил и глупо нахвастался больше чем мне было отпущено.

В комнате Быка витало персидское ощущение, старого такого Гуру Восточного Министра Двора временно принимающего наркотики в отдаленном городе и ни на минуту не забывающего что он обречен его неизбежно отравит жена Короля, из-за чего-то старого непонятного и злого о чем он не скажет ничего кроме «Хм-м-м-м».

Когда старый Визирь ездил со мною в такси выезжая в центр к связникам доставлявшим ему морфий, он всегда садился рядом и его костлявые колени стукались о мои – Он ни разу даже руку мне на плечо не положил когда мы с ним бывали в комнате, даже чтоб подчеркнуть что-либо или заставить меня слушать, но на задних сиденьях такси он становился стебово сенильным (думаю чтоб наколоть таксистов) и позволял своим вместе-коленям опрокидываться на мои и даже обмякал на сиденье как старый ипподромный лишенец-игрок наваливаясь мне на локоть – Однако стоило нам выйти из такси и пойти по тротуару, как он шагал в шести или семи футах от меня, слегка отстав, как будто мы не вместе, это еще один его трюк чтоб обмануть наблюдателей в его стране изгнанья («Человек из Цинциннаты»,[90] говаривал он)  – Таксист видит инвалида, уличная тусня видит старого хипстера который идет сам по себе.

Гэйнз был теперь сравнительно знаменитым персонажем который каждый день своей жизни в течение двадцати лет в Нью-Йорке крал по дорогому пальто и закладывал его за дурь, великий вор.

Рассказывал, «Когда я приехал в Мехико первый раз какая-то сволочь стибрила у меня часы – Я зашел в часовой магазин и начал жестикулировать одной рукой пока шарил (подцеплял) (выуживал) другой и вышел оттуда при часах, квиты!  – Я был так зол что пошел на риск но парень так меня и не заметил – Я просто обязан был вернуть себе часы – Нет ничего гаже для старого вора» —

–  Да уж подвиг украсть часы в Мексиканском Магазине!  – сказал я.

–  Хм-м-м-мм.

Потом он посылал меня на задания: в лавку на угол купить вареной ветчины, нарезанной на машинке похожим на грека хозяином который был типичнейшим мексиканским торгашом-скупердяем среднего класса но ему как бы нравился Старый Бык Гэйнз, он звал его «Сеньор Гар-ва» (почти как на санскрите)  – Затем я должен был тащиться в «Сиэрз-Роубак» на улицу Инсургентов покупать ему еженедельную «Ньюз-Рипорт» и журнал «Тайм», которые он прочитывал от корки до корки в своем мягком кресле, улетев по морфию, иногда засыпая на середине фразы в Стиле Последнего Люса[91] но просыпаясь закончить его точно с того места где бросил, только чтобы заснуть снова на следующей же фразе, сидя и клюя носом пока я уносился мечтами в пространство в обществе этого отличного и тихого человека – В его комнате, изгнания, хоть и мрачной, как в монастыре.

6

Еще мне приходилось ходить в супер-меркадо[92] и покупать его любимые конфеты, шоколадные треугольники наполненные кремом, остуженные – Но когда требовалось сходить в прачечную он шел со мною лишь ради того чтобы подколоть старого работягу-китайца.

Обычно он говорил:

–  Опий сегодня?  – и изображал рукой трубку.  – Тока не показывай где.

И маленький усохший китаец-опиекурильщик обычно отвечал:

–  Не понимэ. Нет нет нет.

–  Эти китайцы самые скрытные торчки в мире,  – говорит Бык.

Мы садимся в такси и снова едем в центр, он слабо навалился на меня со слабой ухмылкой – Говорит