Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Вероятно, благодаря усилиям Куниной-Александер в 1932 году в югославском «Руски архив» появились переводы статьи «Закулисы» и рассказа «Ела». Она также пыталась вызвать интерес к роману «Мы» в Любляне, в связи с чем Замятин писал ей, что не стоит пытаться получить его копию в берлинском «Петрополисе»: «…русского текста у них нет, а французский у меня Вы достанете скорей»[510]. 15 октября состоялась его самая значительная на тот момент публикация во Франции – рассказ «Наводнение» вышел в «Ревю де Франс». За ним в ноябре-декабре в том же журнале последовала статья «Современный русский театр», основанная на лекции, прочитанной в Праге год назад [BDIC, dossier 229]. Одной из последних его публикаций в том году стала статья о детстве в Советском Союзе под названием «Советские дети». Там говорилось о чересчур серьезном, профессионально ориентированном советском образовании, в котором религиозные заповеди сменились догматами коммунистической идеологии. Она вышла в «Marianne» 21 декабря[511]. После того как Замятины вернулись в Париж, были опубликованы еще несколько его статей и рассказов, что способствовало дальнейшему знакомству Запада с писателем. М. Л. Слоним включил раздел о Замятине в свою новую книгу «Портреты советских писателей». В свою очередь Верт опубликовал еще несколько статей о нем в «Manchester Guardian» (6 и 7 декабря), использовав в качестве основы интервью, которые взял у Замятина на маленькой вилле в Кро-де-Кань. На этот раз речь шла о советском театре: упоминались Станиславский и Мейерхольд, а также другие, более поздние театральные деятели [Tejerizo 1988: 83–89].

Замятин написал Федину, находившемуся в то время в Берлине, чтобы поблагодарить его за присланные газеты. Он пытался представить атмосферу на заседаниях оргкомитета будущего Союза писателей, которые прошли в октябре и ноябре: «…и, признаюсь, не вышло, фантазия моя этого не вмещает, как не вмещает Белого или Пастернака…». Затем он описал трудности возвращения в Париж:

Неделя в Париже по приезде прошла в самом гнусном занятии: поисках квартиры. Наконец, поселились – и, кажется, влипли: холодновато. Сейчас сижу и в ударном порядке сочиняю статью для одной английской газеты о… русском судостроении. А потом пойдут одновременно сценарий для Gaumont-a и роман – двигающийся невыносимо-черепашьим шагом, потому что все время приходится отвлекаться для разных мелких работ[512].

12 декабря он сообщил Куниной-Александер, что их квартира находится на улице Ламбларди, 22, в 12-м округе: «Сейчас устаю – много беготни, и по делам, и по развлечениям – на юге очень обмонастырился, надоело. Скоро опять сяду за работу»[513]. В тот же день он написал Постникову, что после отдыха на юге две недели в Париже показались ему холодными и серыми: «На беду Людмила Николаевна расклеилась: обострился старый процесс в бронхиальных железах, нужно ее лечить, умащать сливочным маслом и etc. Мобилизую на сей предмет финансы»[514].

В последние дни уходящего 1932 года Замятины написали письма Булгакову в Москву и Постникову в Прагу. Сначала, в сочельник («…а по-ихнему Reveillon»), Булгакову написала Людмила:

Хорош Reveillon, когда +15, когда сияет солнце, продают розы…

<…> Нет, я предпочитаю в сочельник мороз, снег, яркие звезды, а Новый год встречать не в ресторане на Монмартре, а в Москве или в Ленинграде и – с Вами, дорогой Михаил Афанасьевич.

Такое пожелание я делаю себе на 1933 год. <…> Мы безбожно застряли на Ривьере, только с месяц, как вернулись в Париж. ЕИ делал в Ницце один сценарий, потом писал роман, а я купалась, купалась и кажется, перекупалась – чувствую себя в Париже не очень хорошо. А Париж – такой красивый, стремительный, фантастический, каждый день открываю в нем всегда новое.

В Рождество Замятин добавил собственное послание, комично жалуясь на ужасную какофонию радиоприемников, которые передавали каждый свое. Он сообщал, что живут они довольно вольготно, потому что как раз перед Рождеством ему удалось получить разные полагавшиеся ему за работу суммы: