Антиатеизм как замена антисемитизма в посткоммунистической России

Те времена давно прошли, но это вовсе не значит, что у мировой истории нечему поучиться. Жизнь ради куста крыжовника ещё ни одно государство не приводило к процветанию... великими становятся лишь те государства, в которых есть критическая масса людей, готовых жить не ради домика на Рублёвке, а для достижения великой цели. И только эта критическая масса имеет моральное право называться элитой.

У нас нет мечты. Но у лучших из нас уже появляется ощущение нестерпимой тошноты от её отсутствия. Мы обожрались крыжовником, хватит! И тому, кто первый найдёт в себе силы громко сказать по-русски: „У меня есть мечта!“, и будет принадлежать Россия... Власть — это мысль, цементирующая умы.

А семья — лишь средство воспроизведения умов, она не может быть в жизни мыслящего безусловным приоритетом. Как только человек склоняет голову под культом „семейных ценностей“, он начинает плодить не умы, а мясо...

Семья — это зерно. А для любого зерна является истинной известная мысль из того же Евангелия: чтобы прорасти, надо умереть. Чтобы семья заняла в жизни человека по-настоящему первое место, ей надо спуститься на второе. Обесцениться ради чего-то большего. Это и есть главная семейная ценность»[18].

«Блестящий план для нового мира», идеально совпадающий с планами звере-людей в романе Дина Кунца: «Семья — не просто отживший своё атрибут, но ещё и опасный, потому что ставит себя выше благополучия расы. Отношения родитель–ребёнок необходимо искоренить. И Новые люди... должны хранить верность не друг другу, а исключительно новому обществу... даже не обществу, а идее общества»[20]. Тем более, что в природе уже есть миллионолетние примеры подобных обществ: «Рой — семья, улей — дом, и будущее станет принадлежать орде»[20]. Именно у насекомых существуют сообщества, в которых роль семьи играет весь улей, муравейник, термитник, и в которых индивид — это просто винтик в огромной машине, а потому мог бы (если бы умел мыслить и говорить) сказать о себе: «Я — ничто, пришедшая из ничего... Ничего теперь, ничто всегда. „Безвидна и пуста, безвидна и пуста, и тьма над бездной“ (Бытие, 1:2)»[20].

В общем, пусть ещё не в окончательной форме, пусть и постепенно, но начинается возвращение к тоталитарным принципам советского государства, для которого люди были лишь легко заменяемыми винтиками в государственной машине, у которых «вместо сердца пламенный мотор». И вот уже православная патриотка гордо заявляет в центральной печати: «Звезда поднялась благодаря кресту. СССР построили на христианской способности к самоотречению... Звезда — наше прошлое. Крест — прошлое, настоящее и будущее. Не победила бы Красная армия — не выжила бы православная Русь. Не помог бы Господь — не дошли бы до Берлина солдаты, кричавшие: „за Родину, за Сталина!“...

На каждом шагу сталкиваюсь с интересной закономерностью: презирающие советское, как правило, равнодушны и к русскому... Советское не падало с неба, не завозилось инопланетянами, оно — производное от русского... Нам дан счастливый шанс — двойной крепости, опоры на две точки... уважение к лучшему, что под звездой создано, — дело святое... Поумнеем — научимся и звезду в обиду не давать... Крестам со звёздами воевать незачем. Другая нам требуется война — с разной мерзостью в собственных душах. Мерзостью, которая и крест чернит, и звезду позорит»[6].

Хочется верить, что Елена Ямпольская, использующая, судя по тексту, термин «русское», как синоним «православное», сама не поняла, что она, пожалуй, впервые в нашей публицистике, все «прелести» советского режима объявила исходящими из дореволюционного православия.

Если бы подобная статья была опубликована в газете православных коммунистов (как ни странно выглядит это сочетание, для партии, с самого начала своего существования отстаивавшей материализм), то в этом не было бы ничего удивительного. Хотя ларчик может открываться просто, если учесть глубокие переживания по поводу в принципе формального факта (замены советского названия правоохранительных органов милиции на общепринятое в мире название «полиция») непосредственного начальника Елены Ямпольской — президента редакции «Известий» Владимира Мамонтова: «Для меня, например смена названия — это элемент разрыва с СССР, с советской действительностью. Хорошо это или плохо — не знаю. Но всякий разрыв преемственности с СССР ощущается болезненно»[21].

Поведение чиновников, — не важно от искусства, или от экономики, — в принципе понятно: недаром зачастивших в храм по праздникам бывших секретарей горкомов-обкомов, «выкрестов из партии в православие», всегда готовых колебаться вместе с линией партии (не важно называется ли она коммунистической или демократической), называют в народе «подсвечниками». Но почему к религии так потянулись простые граждане, которые в Советском Союзе считались убеждёнными атеистами? Тем более, что атеизм на протяжении добрых 70 лет являлся официальной идеологией советского государства.