Антология русского советского рассказа (60-е годы)

В летнее время лоси ходят очень широко. Я знал случай, когда два лося в ночное время зашли в ворота городского кладбища. Утром сторож кладбища увидел их среди могил, стал пугать и кричать. Лоси кинулись к железной ограде, окружавшей кладбище. Одному лосю удалось благополучно перепрыгнуть через железные острые пики ограды. Другой, молодой лось на этих пиках повис, распорол себе брюхо. На зов сторожа сбежались люди, добили бедного лося, сняв шкуру, разделили мясо.

Другой печальный случай произошел совсем недавно, нынешним летом, рядом с нашим лесным домиком, возле которого на берегу Волги теперь построен большой каменный дом. Однажды ранним утром сторож увидел умирающего лося, лежащего у подъезда дома. Из распоротой груди лося текла кровь. По-видимому, переплыв Волгу, лось пытался перепрыгнуть через железную ограду, напоролся на острые пики, дополз до подъезда дома и упал. О лосе все скоро забыли, но меня долго мучила смерть лося, погибшего недалеко от нашего лесного домика.

Лоси любят воду, нередко переплывают широкие реки. Переплывающих реку лосей можно догнать на легкой лодке. Над водой видны их горбоносые головы, широкие ветвистые рога. Бродя с ружьем и собакой по лесной вырубке вблизи реки Камы, однажды я увидел лося, «принимавшего ванну» в небольшом открытом болотце. По-видимому, лось спасался от осаждавших его злых оводов и слепней. Я подошел близко к стоявшему в болотной воде лосю, но выскочившая из кустов моя легавая собака его испугала. Лось вышел из болота и не торопясь скрылся в густом лесу.

Самое удивительное, что тяжелые лоси могут переходить самые топкие трясинные болота, по которым не может ходить человек. Для меня это служит доказательством тому, что лоси жили еще в те далекие времена, когда отступали покрывавшие землю ледники, оставляя за собою обширные топкие болота.

1968

Оне

Дмитрий Голубков

Они были близнецы, двойняшки: тонкие, с длинными вертлявыми ногами, белокурые и большеротые.

Звали их Аней и Инной. Ангелина Карповна, ветхая, чуть не столетняя старушка, придумала им общую, сокращенную кличку «Анина». Она уверяла, что не в силах отличить, «кто из них кто». Ее сын, пожилой разведенец Виктор Евстафьевич, тридцать лет прослуживший хористом в оперном театре, тоже звал девочек по-своему, совсем уже сокращенно: Оне.

— Оне явились! — возвещал он, отворяя сестрам массивную входную дверь и церемонно пропуская вперед.

— Если Оне нынче не заняты, я мог бы предложить им пропуск на «Периколу», — почтительно обращался он иногда к их матери.

Раиса Никитична взволнованно вздыхала и возражала, отирая гордое, бурачно набрякшее лицо:

— Уж вы, Виктор Евстафьич, забалуете их.

— Нет, нет: Оне у вас такие добрые, славные, — протестовал он и удалялся в конец коридора, подергивая головой и четко взмахивая кистями рук, словно дирижировал поющей в нем музыкой.

— Куда там, добрые, славные, — ворчала мать. — Балованые оне…

Незаметно для себя она иногда начинала говорить похоже на Виктора Евстафьевича. Он ей втайне страшно нравился. Боясь и стесняясь этого, она держалась с ним высокомерно и отчужденно.

Раиса Никитична работала в школе техничкой — проще сказать, уборщицей. И еще ходила по жильцам мыть полы, стирать белье и сидеть с маленькими. Когда удавалось заработать больше ожидаемого, она возвращалась домой выпивши. Под глазами расцветали малиновые пятна, лоб усеивался мельчайшими росинками. Она веско клала на стол сверток с краковской колбасой или ставила кирпич голландского сыру и приказывала отрывисто:

— Девки, лопайте!

Сестры, робко подняв плечи, усаживались за стол и ели, даже если не хотелось. Мать кипятила чайник, зычно ругалась на кухне из-за конфорки, ожесточенно бахала растресканной дверью и топала по скрипучим половицам. Потом примащивалась рядом с дочками и, опершись на мясистую ладонь, глядела на них, бормоча:

— Ешьте, ешьте. Краковская. Отец любил…

Однажды зимою мать пришла сияющая, заплаканная и осторожно положила на стол что-то легкое, тщательно завернутое. Аня кинулась разворачивать, но мать прицыкнула на нее. Сама развязала и сняла газеты и вынула из драного картонного конверта черную пластинку, потертую, как старый бархат.

— Мы с отцом слушали. Под Новый год.

Это была довоенная козинская пластинка, мать выклянчила ее у давней подружки.

— Инка, — приказала она, — ступай к этому… Виктору Евстафьичу. Патефон попроси. На один вечер.

И Инна впервые за свои шестнадцать лет осмелилась постучать в дверь соседа.

Она постучала негромко. Никто не ответил. Еще и еще раз, посильнее. Опять молчание. Она слегка толкнула плечом. Дверь отворилась. Инна споткнулась о высокий порог и очутилась в тесном тамбурчике. И вспомнила, как бранилась мать с мастерами из домоуправления, которые лет пять назад сооружали для соседа вторую дверь.