Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Такой же взгляд Иного на готические руины истории, оценку «своего» глазами «чужого» можно обнаружить в сочинении самой императрицы Екатерины II, в ее отчасти страшной, отчасти комедийной пьесе «Чесменский дворец». В ночной тиши в залах дворца болтают портреты. Свидетелем их разговоров становится безмолвный старый охранник замка. В ходе этих бесед критические замечания делегируются именно портретам. Новые просвещенные монархи бичуют старые обычаи и нравы, одежду и внешний вид правителей Древней Руси. И напротив, древние правители, цари, великие князья в их репликах оказываются носителями подлинно героических характеров, что измельчали в галантную эпоху. Как и следовало ожидать, спектр оценок готицизмов, немодных, странных, неуклюжих, простирается широко, от возвышенных и геройских до низменных и ужасных. Екатерина II свою маленькую, написанную в начале 1780-х годов на французском языке готическую миниатюру «Чесменский дворец» превратила в подобие современных блогов и обмен репликами в социальных сетях. Только общаются у императрицы древние киевские князья и коронованные особы европейских дворов XVIII века. Сквозь рябь текстовых помех острее колют точные замечания относительно свойств характера и привычек того или иного правителя.

Картина ночного города. Иллюстрация Ричарда Корбоулда (орнаменты Р. В. Сатчвелла, гравер К. Варрен) к роману Оливера Голдсмита «Гражданин мира». 1799. Собрание Сергея Хачатурова

Миниатюрная пьеса «Чесменский дворец» подтверждает правоту слов исследователя Андрея Зорина о том, что Екатерину в драматических сочинениях волновали в первую очередь людские слабости.

Кстати, местом действия пьесы выбран дворец в готическом вкусе, выстроенный Юрием Фельтеном в 1774–1777 годах как путевой дворец по дороге в Царское Село. Поименован он Чесменским в честь побед в русско-турецких войнах. Готицизмы его (крепостной вид, стрельчатые окна) уже задают тему мистификации – игры в Большую Историю Большой страны и ее веками защищаемых рубежей. Интерьеры дворца украшали живописные полотна и выполненные Федотом Шубиным овальные мраморные барельефные портреты всех государей России и всех современных Екатерине государей Европы.

Екатерининскую пьесу можно считать и апологией некоего фрагментарного, обрывочного текста. Она, повторим, представляет собой обмен репликами говорящих портретов и не имеет строгой композиционной логики, кульминации и сюжета. Сам принятый Екатериной жанр оживающих в ночи портретов известен и по «Замку Отранто» Уолпола, и по античной литературе, где тема философской руины «иного места» принципиальна. По мнению историка Е. А. Скворцовой, пьеса заставляет вспомнить о возникшем в античную эпоху литературном жанре «разговоры в царстве мертвых». Особенностью этого жанра, родоначальником которого был древнегреческий писатель Лукиан, является полемическая беседа исторических героев прошлого ради разрешения сложных политических и этических проблем. Непосредственным предшественником сочинения Екатерины II стали «Разговоры» немецкого публициста первой половины XVIII века Давида Фассмана. В его «Разговорах» беседуют российские и западноевропейские почившие цари и короли. В процессе бесед подтверждается могущество российской императорской власти.

В принципе, читателю предлагается сатирическое обоснование несовершенства прежних и нынешних государей. Особенно важно то, что это обоснование дано в жанровых рамках готической новеллы, в которой принципиальна линия родовой тайны, что обычно терзает героев последнего поколения, ставя перед ними цель ее разрешения. Екатерине Великой требовалось рассеять мрак былых заблуждений и утвердить себя в качестве идеального просвещенного монарха. Изящный, в духе скорее готического рококо, оммаж собственному правлению!

Нелинейность повествования, руинность формы «чесменской» новеллы, как уже говорилось, сближают опус Екатерины с общением в современных социальных сетях. И смысл общения портретов – не выстраивание большого аргументированного рассказа о характерах, событиях и личностях, но обмен саркастическими остротами, меткими наблюдениями и занятными казусами. Инсценированный императрицей шум голосов позволяет убедиться, что историю делали живые люди. Подобная полифония гармонично соответствует концепции «готического вкуса», как его понимали в эпоху Просвещения: вкуса неправильного и нарушающего порядок, однако живого, эмоционального, полного недомолвок, чужих секретов и родовых тайн.