Археология русского интернета. Телепатия, телемосты и другие техноутопии холодной войны

В этих описаниях киберпространства как места обретения мистического опыта можно увидеть переживание нового медиума, который предоставляет совершенно невероятные, фантастические возможности для коммуникации. Этот феномен хорошо известен исследователям истории медиа: один из самых знаменитых эпизодов приходится на подъем спиритуализма в эпоху изобретения телеграфа[359], но в последние годы исследователи обращают внимание и на связь компьютерных сетей с мистическими верованиями[360]. В случае с русским интернетом вряд ли можно говорить о реальных мистических практиках – скорее о языке самоописания, о поэтическом выражении чувств, которые испытывали первые пользователи Сети. Интернет представал пространством полной свободы, что было невозможно вообразить еще 10 лет назад. А кроме того, возвращал тексту его силу, отменяя формулу Иосифа Гольдина “царство слов мертво”. Наконец-то слово нашло свое идеальное вместилище и интернет стал иным, лучшим миром русской литературы.

Политтехнологии: от русского интернета к Русскому миру

“Реванш в холодной войне: ответный удар в виртуальном пространстве” – так назывался стратегический доклад, написанный политтехнологом Ефимом Островским в 1996 году и представленный на ежегодной сессии “Группы Островского”[361]. Автор доклада предлагал “по-новому взглянуть на феномен холодной войны: войны идей, в которой в качестве переносимых поражающих элементов и боевых частей фигурируют не мелкие кусочки металла и килотонны тротила – а знаки и смыслы”. Холодная война закончилась за несколько лет до того, как Островский написал этот текст, однако значительная часть постсоветских интеллектуалов остро переживали 1990-е как поражение – политическое, экономические и культурное. Те, кто считал своим долгом вернуть национальную гордость и статус сверхдержавы, создали концепцию новой России и “русскости”. Так, с точки зрения Островского, задача новой России – “овладеть виртуальным пространством”, под которым понималась система ценностей и смыслов. В этом и более поздних текстах он и его соратники аргументируют необходимость создания империи нового типа – “не агрессивной, а прогрессивной”, “нового культурно-империалистического проекта России”, которую исследователь Марлен Ларуэль определила как вариант soft power[362]. Причем под “созданием” имеется в виду конструирование, сборка, формирование образа “рекламно-пропагандистскими средствами”, как это называет Островский, – то есть точно такими же, которые использует коммерческая реклама какого-либо продукта.

Через три года эта концепция обрела устойчивое название “Русский мир”. “В течение ХХ века под воздействием тектонических исторических сдвигов, мировых войн и революций на планете сложился Русский мир – сетевая структура больших и малых сообществ, думающих и говорящих на русском языке. Не секрет, что на территории, очерченной административными границами РФ, проживает едва ли половина населения Русского мира… Основы своей устойчивости и нужности формирующаяся русская государственность может и должна искать в пределах Русского мира, в политике конструктивного развития его мировых сетей” – так чуть позже идею Русского мира формулировал соавтор Островского Петр Щедровицкий[363].

Щедровицкий – сын советского философа Георгия Щедровицкого и активный участник основанного отцом движения “методологов”[364]. В середине 1990-х годов методологи стали костяком новой русской профессии политтехнолога – интеллектуала, который применяет “гуманитарные технологии” для влияния на общественное мнение, как правило, по заказу какого-либо политика, кандидата на выборах, действующего президента или органов государственной власти. Политтехнологи работали в разных городах и даже странах на протяжении 1990-х (особенно отличились в Украине, где их прозвали “зарубежными мастерами влияния на сознание народных масс”[365]). Однако политтехнологи, наиболее близкие кружку методологов, редко удовлетворялись локальной работой с общественным мнением по поводу того или иного кандидата – своей миссией они видели более глобальные изменения. Концепция Русского мира стала одним из примечательных продуктов этого движения. Представляя в концентрированной форме философию новой, виртуальной русской колонизации, она снискала огромный успех у русских национально-патриотических движений и вскоре после первых публикаций превратилась в политическую реальность[366].

Концепция Русского мира не только придала импульс неоколониальной политике России, но и стала непосредственным продолжением истории русского интернета. Фактически концепция работала с понятием “сетевая структура”, адаптировав его под новую философско-политическую миссию. Термин “сетевая структура” пришел в Россию вместе с переводами работ Мануэля Кастельса – автора концепции сетевого общества в постинформационную эпоху, а также непосредственного участника советской и российской интеллектуальной жизни с 1984 года[367].