Армагеддон завтра (учебник для желающих выжить)

Люди и так уже во многих местах выживают при лучине, питаются с «подсобных» (на деле, основных) хозяйств, а лечатся у бабки-знахарки. Но хотя бы некоторые ездят в райцентр, ходят в «инстанции» за разрешениями, сертификатами, лицензиями на отстрел зайца и прочими страшно нужными бумажками; пишут ходатайства в арбитраж и суд; объявляют голодовки, требуя выплаты зарплат. А придёт момент – и плюнут они на ИНН и прочую связывающую их с государством чертовщину, завалят дороги буреломом, разберут рельсы, выберут себе попа в старосты и кузнеца в судьи, примут беличьи хвосты в качестве средства обмена – и прощай, умытая Россия.

Что интересно, сама глобализация норовит столкнуть страны в архаику: живущие натуральным хозяйством не претендуют на ресурсы, окружающую среду особо не загрязняют, терроризмом не увлекаются. Копошатся себе на огородах… дикари. Это тем более относится к России, которая в целом неэффективна для эксплуатации и вообще непригодна для жизни.

Представление об «эффективной территории» ввёл французский географ Реклю. По его теории, для жизни пригодна земля, которая находится ниже 2000 метров над уровнем моря, со среднегодовой температурой не ниже минус 2С. Так вот, в России лишь треть земли – эффективная. Оленьих пастбищ у нас (19 % площади) существенно больше, чем годных для сельского хозяйства земель (13 %), а нашей пашни (около 100 млн. га) едва хватает для самообеспечения России хлебом. Среднегодовая температура у нас минус 5,5°С. В Финляндии, например, плюс 1,5°С. Есть ещё такое понятие, как суровость климата – это разность летней и зимней температур. Тут из двухсот стран мира у нас один конкурент: Монголия. В Улан-Баторе зимой в среднем холоднее, чем на побережье Антарктиды.

А что же может подтолкнуть сообщества к структуризации на новых началах, к «закрытости»? Как уже сказано, «малейшая случайность». Крах денежной системы, например. Если она рухнет капитально, все финансовые соглашения с окружающим миром, вроде зарплат или арендных выплат, станут бессмысленными. Сбережения на чёрный день превратятся в ничто, оставив людей, не ожидавших этого, нагими перед будущим. При таких обстоятельствах обязательно набирают силу коллективные страхи и кошмары; сообщества стремятся запереться где-нибудь, чтобы почувствовать себя в безопасности, избавившись от посторонних людей и обязанностей. Надо же что-то делать, чтобы не умереть! И люди начинают делать свою жизнь без присмотра государства, как бы с чистого листа. Примерно то же происходит при потере близкого человека, особенно кормильца. Вот вчера он был, а сегодня его уже нет. Как-нибудь проживём…

Дальше процесс становится устойчивым, и повернуть обратно уже сложно, для этого требуется приложение громадных усилий со стороны государства – а если его уже нет, или оно совсем ослабло?..

Другая возможная «мелочь»: природная катастрофа. Предположим, какую-то столицу снесло могучим ураганом или, там, землетрясением. Раз, и нету государственной власти. Бесспорно, после достаточно серьёзных катастроф никакое правительство не в состоянии заниматься локальными проблемами, и людям волей-неволей придётся так реорганизовать свою жизнь, чтобы стать самодостаточными на своей земле, и тогда, возможно, возникнут новые системы управления.

Уже и так-то из-за интернационализации финансово-экономической, информационной и иных сфер, государства повсеместно перестают контролировать внутриполитическую ситуацию, частично теряют влияние на экономику и т. д. Многие функции государства, связанные с экономикой и финансами, повсеместно переходят к наднациональным институтам, контролируемым финансовыми ТНК. Но законы эволюции неумолимы: если где-то идёт структуризация, в чём-то другом обязательно будет хаос. Вспомним о сепаратистских процессах! Пока финансы объединяются, страны разваливаются.

Перед Второй мировой войной было пятьдесят государств, сейчас их больше двухсот пятидесяти. По некоторым оценкам, через четверть века их может стать до пятисот. Этот искусственный процесс дробления всякий раз являет фазы нестабильности в «делящихся» государствах, а в итоге количество недееспособных правительств увеличивается. Следовательно, появляется, и будет появляться всё больше и больше потенциальных плацдармов мятежевойны и зон «закрытых сообществ», уходящих от безумного мира.

Сепаратистские движения начинаются с нестабильности, а дальше её же и раздувают. На этом фоне закономерно развиваются национальные и появляются транснациональные криминальные структуры. Если легальным ТНК государства мешают только до определённой степени, поскольку им выгодно использовать государственные структуры (вне правового пространства им трудно функционировать), то криминалу государство – прямой враг: чем оно и его правоохранительная система слабее, тем им выгоднее. Получается, что институт государства подрывают с двух сторон: ТНК – до «определённой степени»; сепаратисты, национальный и международный криминал – без всяких ограничений. Причём и те, и те переманивают в свои ряды правительственных чиновников.