Армагедончик на Кирова, 15. Муниципальное фентези

– Подождите, человеки…Пока не описались. Селфи на посошок.

Все сгрудились вокруг рулевого кормила рохли. Честерфилдов для красоты снял очки и лупил в камеру осенними печальными глазами. Эльвира встала немного в профиль. Ей казалось, что так она похожа на Николая Баскова. Капитолина смотрела в объектив неподвижно и безжалостно. Как хан Батый на Владимиро Суздальскую Русь. Самцов показывал козу. Ашот смущенно улыбался, а Пеломелова Олеся…Она тоже была где-то здесь… Сразу за мощным торсом Эльвиры и локтем Честерфилдова.

– Улыбочка. – приказала Илона.

Сделали. Кто-то улыбочку, кто-то гримасу, а кто-то ротонатяжение такой силы, что чуть не лопнули вислые благородные щёки. Отдав дань традиции, спрятались за рохлю и отправились вперед. Опять вдоль по бакалее. Можно было приукрасить и сказать, что отправились вдоль по Елисейским полям. Но здесь суровая правда жизни, и ничего более. А в жизни мы все-таки чаще ходим по бакалее…

Тихо. Подозрительно тихо. Скрипела нагруженная рохля. Из-за нее выглядывала российская современность. Такая как есть. Без прикрас, но и без жалости.

– Вы это видите? –прошептала Эльвира.

– Мама. – тихо подтвердила Илона.

– Я пошел. – сломался вдруг Честерфилдов.

– Стоять. Нельзя. – появилась вдруг твердость в голосе Олеси Пеломеловой. Она встала перед Честерфилдовым. Смело глядела прямо в третью пуговицу его грязного пальто.

– Раз вы настаиваете. – сломался еще раз Иван и остался.

– Чё? Атакуем? – Самцова окатила тихая истерика. Не терпелось пустить в дело замечательную жестяную дуру Еланской тушенки.

– За родину! За Сталина!

– Позвольте. – тихо, но настойчиво вмешался Честерфилдов. Самцов поправился.

– За родину. За Николая 2 нашего Сталина!

– Может быть, попробуем договориться? – спросила в пустоту Олеся Пеломелова.

– Огонь. – разрешила Эльвира.

Самцов размахнулся, и баллистическая тушенка полетела в цель. Уже потом, анализируя происходящее, нежась на любимых развалинах мостодревского дивана в колодце теплоцентрали, Честерфилдов не мог не признать, что тварь значительно изменилась после их последней встречи. Сначала беззащитный и добрый барашек, потом вроде как сатанинский шмель с китобойным гарпуном в заднице. На последний бой они вышли с огромным, пробившим потолок, мёртво-синим огурцом с пупырышками, мерцающими черно-красным цветом остывающей вулканической лавы.

– Вперед! Вперед! – закричала Эльвира. – Чё тварь? Чё? Гаси ее, Тройкина!

Капитолина не заставила себя ждать, да и остальных уговаривать было не нужно. Страх. Всепоглощающий страх. Он сделал их непроходимо великими и глупыми.

– Оно не рычит. Может не надо?

Писк Пеломеловой остался без внимания. Потонул, заглох в непобедимом

–Ч Ё!!!!

Самцов метал кабачки и тушенку. Его поддерживал Гламурьян. Засыпал монструозный огурец краснодарским перцем.

–Чё мы с ней церемонимся? Топи ее, человеки! – повизгивала Илона.

– Не ждала! Не ждала! – орала Эльвира. – Давай, Ашотик. Давай.

Все уперлись в рычаг и, разогнав рохлю, влетели прямо в тухлый бок огурца-акселерата. Катастрофический огурец заворочался, проломил стеклянные двери и вывалился прямо в октябрьскую ночь под студеный каток февральского ветра. Страха было море. Тушенки и кабачковой икры навалом. Никто не хотел уступать. Дружно побежали добивать гадину. Как камнями бездомную собаку. Гадина не выдержала. Треснул огурец. Взорвался и залил всех присутствующих липкой красно-черной жидкостью.

– Ты чё наделала! – заорала Илона Вайп. Она трогала свою меховую горжетку. – Какая химчистка теперь ее возьмёт? 25 тысяч. 25.

– Скока? – переспросил Самцов. Его красно-черная лысина почти слилась с октябрьской ночью. – А мне скока сказала? 28. Ты чё, лахудра?

– Смотрите Смотрите. – Честерфилдов глядел на себя и на других. Их фигуры светились мягким отцветающим красным светом. Жидкость по одежде и телам начала стекать вниз струящимися ручейками. Они соединились в лужицу, из которой вверх, пронзая ночь и разум, вознесся ослепительно-яркий столб. Через мгновение он сложился в горизонтальную линию и взорвался. Вернулась ночь и будто ничего не было. Расходились молча. Объединяющий страх исчез, и жизнь растеклась по своим отдаленным друг от друга стратам. Самцов закинул Илону в подержано-отжатый Гелендваген. Умчался вдаль по Кирова с поворотом на Пушкина. Ашот, Тройкина, Эльвира и Олеся Пеломелова вернулись в «Шестерочку». Наводить порядок. Иван Честерфилдов, как свободный художник, остался стоять посреди холодной и зябкой ночи. Открывал и закрывал ладонь. Разглядывал горку золотого песка. Лизал и пробовал на вкус.

–А-а-а. Баловство. – решил, наконец, Иван. – Откуда? А это чё?

Честерфилдов выбросил, чтобы не мешались, почти 4 унции чистейшего золота, нагнулся и выковырял из родимой глинистой супеси целый рублевик из стали с никелевым гальваническим покрытием. Завтрашний день еще можно было спасти и наполнить долгожданным смыслом.

КОНЕЦ.