Атомный век Игоря Курчатова

После чего академики замкнулись в некоем хрустальном замке, выстроив между собою и властью прозрачную, но не позволяющую вести диалог стену. Да и как его вести, если Академия не признавала законным органом власти большевистский Наркомпрос, а продолжала считать таковым министерство народного просвещения Временного правительства? На попытки же нового руководства страны подойти с просьбой «помочь советскому правительству в решении ряда государственных задач» отвечали с холодом осаждённого, но не покорённого стрельцами Ивана Грозного в своём замке остзейского барона: «Ответ Академии может быть дан по каждому отдельному вопросу, в зависимости от научной сущности вопроса… и от наличности тех сил, которыми она располагает» [457].

Правда, встречная реакция – разогнать эту академическую братию – не только не последовала, но даже не вылилась в логичный, казалось, для победившего пролетариата запрет жить Академии наук по её уставу от аж 1836 года.

Михаил Булгаков свой сюжет о противостоянии между профессором Преображенским и председателем домкома Швондером мог бы взять прямо из этой коллизии.

Тем более что Академию, как и профессора Преображенского, тоже защищали авторитеты из большевистской верхушки. Начиная с самого главного – В.И. Ленина. Вождь большевиков предельно прямо указал «не давать некоторым коммунистам-фанатикам съесть Академию». Высказывалось мнение, что тем самым он отдавал долг личного уважения Сергею Ольденбургу, которого знал с 1891 года и которому симпатизировал как товарищу своего повешенного за терроризм брата по студенческому Научно-литературному обществу профессора О.Ф. Миллера.

Во-вторых, сам Сергей Фёдорович Ольденбург являл собою тип классического российского либерала – интеллигента из дворян, в меру разделяющего «идеалы свободы», но одновременно и лоялиста, умеющего приспосабливаться к любым властям. Потому ни он, ни Академия наук под фактическим его руководством палку не перегибали и уже с конца 1918 года соглашались участвовать в некоторых научных и экономических программах советской власти в обмен на признание тою автономии и внутренней независимости Академии. Народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский и вовсе считал С.Ф. Ольденбурга «одним из самых крепких и самых нужных звеньев между советской властью и крупнейшей мировой и нашей интеллигенцией» [458, с. 202].

Ну и, наконец, в разгоне Академии не было никакой реальной необходимости: в ней всего-то состояло 45 академиков, из коих мировой значимости именами обладали парочка, максимум трое. Так, мелкий клуб по интересам, пусть они там во главе с Ольденбургом сплошь – бывшие кадеты. Репутационных потерь больше, нежели пользы. Не «Союз русского народа», членов которого расстреливали непременно и обязательно.

А главное, что в тех условиях тотального развала и нехватки самого необходимого учёным тоже нужно было как-то кормиться. Принципы хороши на сытый желудок, а когда и тебя, и твоих родных подтачивает голод, нужно быть совсем уж твердокаменным героем, чтобы умирать ради политических воззрений.

Так что когда советская власть, да ещё в лице уважаемого в научных и интеллигентских кругах «Дон Кихота революции» Анатолия Луначарского, стала предлагать учёным отдельное «академическое обеспечение» в размере от 5 до 20 довоенных золотых рублей плюс пайки, то в индивидуальном порядке многие из них на сотрудничество пошли. И возникла немного парадоксальная ситуация, когда открывавшиеся советские научные заведения работали вне рамок Академии наук, но с академиками в руководстве.

В конечном итоге парадокс этот власть разрешила в 1925 году учреждением Академии наук СССР как «передового отряда советских учёных», лишив её автономии и дав ей в 1927 году новый устав. Но науку академическую нужно было пересобирать заново: в утверждённом 13 марта 1928 года Советом народных комиссаров СССР списке учреждений, входящих в систему АН СССР, значилось всего 8 институтов и 3 лаборатории. Остальная наука была к тому времени ведомственной.

Вот к такой ведомственной когорте научно-исследовательских заведений и относился Ленинградский физтех под управлением Иоффе. Более того, был в числе привилегированных и хорошо финансировавшихся. Так как входил в систему Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ).

Это важно: в системе ВСНХ институт работал по заказам промышленности или военных. И занимался исследованиями прежде всего прикладной направленности, то есть в интересах народного хозяйства, на чём постоянно настаивало высшее руководство СССР. Эту задачу директор ЛФТИ (тогда – ГФТРИ) сформулировал так: «Советская физика не должна быть абстрактной наукой. Хотя в своей основе это наука теоретическая, она должна вносить эффективный вклад в техническое и экономическое развитие страны» [123].