Аттила. Предводитель гуннов

Аэций правильно учел традицию, гласившую, что оборона Италии должна осуществляться в Цизальпинской Галлии; он настаивал, что именно она должна стать полем битвы. Он решил держать оборону по реке По, так же как оборонял границу по Луаре; и не стоило сомневаться в его успехе. Сколько варвары ни вторгались сюда, их всегда ждал разгром на этих бескрайних полях. Тем не менее Аэций подстраховал и себя, и Рим. Сделал он это с помощью Константинополя. На восточном троне больше не восседал Феодосий Каллиграф; он принадлежал Маркиану, воину. К нему Валентиниан и отправил послов. Маркиан выслушал их и пообещал войско. В том случае, если Аэций сможет заманить Аттилу достаточно далеко, – но не слишком, чтобы не подвергать Италию опасности, – и если сможет остановить его на Цизальпинских полях, Маркиан успеет подойти из Паннонии и отрезать Аттиле путь к отступлению. Наконец гунн будет разгромлен наголову, и груды костей его орды будут белеть на берегах рек Ломбардии. Во всяком случае, таково наилучшее объяснение последовавших событий.

Еще до окончания зимы 451/452 года Аттила, покинув земли варваров над Дунаем, двинулся на юго-запад, по широкой римской дороге наконец пересек Паннонию, как Аларих до него перевалил через Альпы и осадил первую большую итальянскую крепость Аквилею, столицу провинции Венеции, что, может быть, уберегло Равенну. Стены этой могучей крепости, которая располагалась примерно в шестидесяти стадиях от моря, омывались реками Натисо и Туррус. Равенна считалась самым укрепленным поселением во всей Италии. Она была таковой к концу четвертого столетия, но и с давних пор считалась третьей среди итальянских крепостей, уступая только Милану и Капуе. Хотя расположена она была на равнине, ее защищали такие мощные стены и башни, что Равенна считалась неприступной. И Алариху, и Радагайсу пришлось отступить от нее, но Аттила осадил ее ранней весной 452 года. Три месяца он тщетно пытался справиться с ней. Ни одна из осадных машин не могла проломить эти римские стены, и, что бы он ни придумывал, на какие бы хитрости ни шел, ворота крепости оставались нетронутыми. Он надеялся уморить осажденных голодом, но через три месяца состояние его войска, уже опустошившего и разграбившего всю окружающую местность, стало беспокоить его куда больше, чем осажденный город. Он мог голодать вместе с воинами, жившими за счет сельской местности, но тут в этих болотах стала усиливаться жара, а в его армии возникло разочарование. Гунны, которые рассчитывали на добычу в Италии, стали вспоминать осаду Орлеана и битву у Шалони.

Разъяренный и отпором осажденных, и настроением своих войск, а может быть, больше всего злясь на самого себя, гунн уже был готов отступить, как в свое время Аларих, хотя сейчас опасность была куда больше, чем во времена готов. Но как рассказывает легенда, как-то вечером, когда спала дневная жара, он мрачно ехал верхом в виду стен и башен добычи, до которой никак не мог добраться, и случайно увидел аиста. Тот вместе с выводком собирался покидать гнездо на одной из башен и улетать в глубь страны. Его вид внушил Аттиле уверенность в победе. На рассвете он в очередной раз погнал своих гуннов на приступ; и с того дня никому из живущих не удавалось найти даже руины Аквилеи. Это было не просто поражение. Это было полное уничтожение – город сровняли с землей и подожгли со всех сторон. Жестокость гуннов была ужасна. В истории остался рассказ о молодой и красивой девушке Дугне. Спасаясь от преследования банды гуннов, она обернула голову накидкой и бросилась со стены в воды Натисо.

Падение Аквилеи, уничтожение ее жителей и другие злодеяния сковали ужасом Венецию. Аттила двинулся дальше. Алтинум и Конкордию постигла та же судьба – они исчезли со страниц истории. Падуя и Модена были разграблены и сожжены. Верона, Брешия, Бергамо, Милан и Павия открыли ворота, и их жители, пусть и ограбленные, сменили смерть на рабство. В течение этой долгой ночи каждый, кто мог убежать, скрывался, и ему оставалось полагаться лишь на милость Господа.

Глядя на оставленные им руины, Аттила считал, что уже одержал победу. Одна из фресок на стене дворца в Милане изображала двух римских императоров, которые, облаченные в пурпур, восседали на тронах, а у их ног, моля о милости, были покорно простерты какие-то варвары, гунны или скифы. Эту картину Аттила приказал содрать со стены, а на ее месте изобразить самого себя на троне, у подножия которого два римских императора высыпают золото из больших мешков, которые они притащили на спинах. Насмешка была пусть и грубой, но остроумной – и, тем не менее, тщетной, потому что вдоль По по-прежнему блестели орлы легионов Аэция, а из-за Альп уже доносились слухи о подходе армий Византии.