Автобиография Дмитрия Раевского. Сокровище чаши

толкали столько людей, сколько могло поместиться сзади. Все остальные, ухватившись за длинный, метров двадцати, трос, тащили машину спереди. Мне вспомнилась картина «Бурлаки на Волге», но там бурлаки тащили, а здесь дело было дрянь. Джипы, как поросята, сидели в болоте, колёса

вращались на месте, и, как я понял, по причине экономии у многих передний привод был

отключен, лысая резина (опять по причине экономии) лобызала болотистую почву, и та отвечала

взаимностью, не пропуская эконом-класс дальше того места. Я сел за руль. Попробовал враскачку

(что это такое, никто не знал). Не помогло. Объяснил водителю, что такое раскачка, пошёл к нашему

водителю. Мы стали совещаться. Мой убогий английский и его тибетский дали нам надежду

прорваться. Не ожидая, что мы застрянем, он закрепил спереди трос и дал нам в его руки. Мы, трое

22

его пассажиров, плюс пара мужиков из соседнего джипа (кто ехал с нами в автобусе из Катманду), потихоньку пошли вперёд, ведя нашу лошадку «за верёвочку». Пока машина не проваливалась

и ехала по целине, неторопливо прорезая жирную почву, всё было хорошо. Но уже метров через

тридцать колея под колёсами стала становиться всё глубже. И мы стали тянуть. Машина, натужно

воя двигателем, двигалась. Все остальные участники процессии с других машин побросали свои

машины, стали наблюдать за нашими мучениями. И вот, когда машина наша уже почти села на

брюхо, я прикрикнул на сотоварищей:

- А ну, тянуть я сказал! Не останавливаться! Навались!

И сам, упершись в землю, приобретя почти горизонтальное положение, закряхтел от натуги. Мои

сотоварищи по несчастью, каким-то шестым чувством поняв, что я им сообщил, также напряглись

– и машина пошла. Вернее, не остановилась. От напряжения на высоте пяти тысяч метров у меня

появился привкус крови во рту, а в глазах стало красно, как если смотришь на огненно-красный

закат. В ушах появился гул, но я продолжал тянуть, и секунд через двадцать наша тибетская железная

лошадь стояла на дороге. Народ аплодировал, а мы просто упали рядом и лежали минут пять.

В это время навстречу нам ехал митсубиси паджеро второй. Он легко съехал с дороги, легко проехал

в сторону заснеженной верхушки горы метров сто. Народ смотрел на это чудо передвижения с

раскрытыми ртами. Все сидят, а он, нахал такой, едет! Где ж это видано, а?

Паджерик остановился, народ из него вышел, сделала вдалеке свои дела, опять сел в машину, она

тронулась, также легко преодолев оставшийся участок бездорожья, спокойно выехала на дорогу и

скрылась вдалеке. Народ сипел от зависти, но делать нечего – надо было тянуть.

Основную часть застрявших туристов составляли японцы, увешанные фотоаппаратами. Им всё

было в диковинку и в радость, они, как дети, бегали вокруг машин, что-то балабонили, совершенно

не задумываясь о перспективе заночевать тут.

Передохнув, мы сели в машину и поехали. Закат был безумно красив. И тут у меня в ушах начали

звенеть колокольчики. Тонко, но явственно. Их хрустальный звон сделал пространство вокруг меня

удивительно волшебным. Я спросил Мачека, слышит ли он. Нет, он не слышал. Это было очень

красиво, и никто не мешал мне наслаждаться хрустальным звоном высот.

Когда ночь уже опустилась на горы, мы въехали в городок, с трудом разыскали ночлег и пищу (всё

было оккупировано теми японцами: они забронировали почти все места), нам отвели кровати

в огромном сарае, мест на сто, без перегородок. Стёганые лоскутные одеяла, по два на каждой

кровати, да термос с горячей водой – вот и весь сервис. Ладно, хоть так, и то хорошо.

Соседи спрашивали меня, как перевал, – они собирались завтра ехать туда, откуда мы прибыли. Я

рассказывал им на ломаном английском. Слушая мою речь, они спрашивали, откуда я – Словакия?

Чехия? Нет, Россия. Понятно…

Утро встретило ледком на лужах, звенящим прозрачным воздухом и солнцем. Завтрак прост

– булочки и кексы, жареные орешки, нарезанные солёные огурчики, кофе, масло, варёные яйца.

Позавтракав, поехали. К обеду добрались до какого-то очень высокого перевала, откуда в ясный

день видна Джомолунгма. Было облачно, и мы не увидели ее, но всюду – на камнях и на высохшем

дереве – были пёстрые ленточки с текстами на тибетском и санскрите: так путники молили богов

гор об удачном пути. После обеда мы стали спускаться в долину, местами спуск был очень крутым.

Бурная горная река, тащившая даже валуны, питала долину и давала жизнь полям. Сентябрь был в

разгаре, и жёлтые пшеничные поля радовали глаз. Они ютились уступами, начинаясь с предгорий и

заканчиваясь у самой воды, чтобы захватить максимально больше плодородной земли. Постепенно

расширяясь, долина становилась неким подобием степи, зажатой между гор. Мы подъезжали к

Шигацзе по левой стороне долины, у самых предгорий. Вдалеке показались золочёные украшения

храмов Таши-Лум-по. Моё сердце возликовало: вот он, оплот Гэлуг во все времена! Вот оно, место моих надежд! Синее небо с игривыми облаками, скальные горы (но без снежных шапок), жёлтые поля и золото Храмов – всё это составляло такой удивительный ансамбль красок, что душа