Балканская звезда графа Игнатьева

Игнатьев утвердительно кивнул, потом добавил: «Будучи вполне знакомым с нашими интересами в Турции, мне ничего не стоит по внимательному прочтению Берлинского договора, сделать сопоставление между его постановлениями и статьями договора».

На следующий день он привёз императору сравнение Берлинского договора с Сан-Стефанским.

После прочтения этой бумаги последовала минута молчания, а затем дрожащим голосом, как бы сознавая, что необходимо поскорее кончить эту неприятную для него сцену, Александр пробормотал: «Подумать только! Меня, Николай, провели, как самого настоящего дурака! Честное слово, я не ожидал, что наши, так называемые друзья, до такой степени унизили результаты войны».

Уже после войны и конгресса, в Европе, английский посол в Константинополе Лэйярд столкнулся с прославленным полководцем Михаилом Скобелевым. Разговаривая о Берлинском конгрессе, он сказал так: «Когда галлы взошли в Капитолий, гуси закричали, и галлы испугались. Мы сделали как гуси, и русские испугались».

Через четыре года в беседе с редактором «Русской старины» Михаилом Семевским, Горчаков неожиданно сделает несвойственное для себя самокритичное признание, рассказав, как в отчёте царю о Берлинском конгрессе написал: «Берлинский конгресс есть самая чёрная страница в моей служебной карьере!»

На что царь отреагировал лаконичной карандашной припиской: «И в моей тоже».

МОСКОВСКИЙ ПРЕТЕНДЕНТ НА БОЛГАРСКИЙ ПРЕСТОЛ

Странные люди были эти славянофилы.

Странными их назвал не я, читатель, а великий русский критик Белинский, «неистовый Виссарион», возмущавшийся тем, что представители этого идейного течения русской общественной жизни, ненавидя всё чужеземное, «рабски подражали немецкой фразеологии и туманности». И вообще, правильнее было бы назвать эту партию «народниками», «националистами» или «русофилами», так как все их убеждения базировались на простой антитезе: «Запад гниёт, а Россия цветёт».

Славянофилы яростно отстаивали русскую самобытность, считая, что все беды идут от реформ Петра Первого, оторвавшегося от русских корней. Поэтому они не любили Петербурга, построенного по европейским лекалам, а восторгались Москвой. «Вот Русь-то, вот она, настоящая Русь-то!» — радостно восклицал Константин Аксаков, один из основателей этого движения, глядя на Московский Кремль. Духовные искания славянофилов порою граничили с чудачеством: они отпускали длинные бороды, носили сапоги, косоворотки и мурмолки, выдумывали особенные народные костюмы, даже не подозревая, что простые мужики принимали их за диковинных иностранцев-персиян. А после того как в Москве, а затем и в Питере были основаны отделения Славянского благотворительного общества, руководители этой партии от забот о русской народности перенесли своё внимание на заботы о славянских народах Балкан.

Эта странная увлечённость носила характер морового поветрия. Министр внутренних дел Пётр Валуев ехидно записал в своём интимном дневнике: «Мы дошли до славянофильского онанизма... Все бредят «южными славянами», не разбирая и даже не ведая, кто они».

Летом 1878 года в Москве, в доме видного публициста и негласного лидера российских славянофилов Ивана Сергеевича Аксакова, старшего сына писателя Сергея Аксакова и брата Константина Аксакова, возник нешуточный спор.

Чашка с чаем была так резко поставлена на блюдце, что мухи, доселе спокойно вившиеся над другим блюдцем, со сдобой, в испуге закружились над столом. Монотонное жужжание сменилось звуками женского голоса, чьи разгневанные камертоны с каждой секундой набирали обороты:

— Ну, что, собственно, дало твоё славянофильство русскому обществу? Чем было полезно? Какие его результаты? Я вижу только один: что в обществе перестают читать и говорить на иностранных языках. Но ведь это оглупление и одичание! Это бросается в глаза! Сравни только общество, которое мы знали двадцать лет назад, с теперешним!

Иван Сергеевич, огорчительно мотнув бородкой, попытался возразить своенравной супруге:

— Разве славянофильство виновато в том, что нет теперь больше таких людей, как, например, твой отец или Хомяков?