Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

— Сколько времени вы мне дадите, чтобы собрать вещи? Мне… или нам?

Юхо хватал ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба.

— Феликс! — наконец выдохнул он. — Да ты что — стукачом меня считаешь? Знаешь, за это… Подумай, что ты несёшь!

Тата отмахнулся.

— Ах, фактически всё равно конец всему. Но в любом случае я не дамся забрать меня как овечку, будь, что будет!

— Тата, ты чего? — дёрнула я его за руку. — Мы — это мы, они — это они, сам говорил!

Но тата посмотрел на меня таким пустым взглядом, как тогда, когда чёрная машина увезла маму, и не произнёс ни слова.

— Ладно. Скажу тебе, где мы с Хельмутом познакомились. В Финляндии. Мы там были в эстонском батальоне, воевали на стороне финнов. Но запомни: ни слова! Ни одной живой душе! — прошептал Юхо.

Тата пожал плечами.

— Только что твой друг Хельмут сказал, что он коммунист.

— А-а-а! — Юхо махнул рукой. — Редиска и есть редиска! Красный снаружи… Каждый жить хочет! А я помню, как он клялся бороться против «рюсся» до последней капли крови. Но это давно было… да я и сам клялся. Ладно, верь — не верь, но стукачом меня не сделать! И я не верю, что Хельмут пойдёт на меня доносить, для этого он слишком разумен. И, между прочим, его тесть бывший владелец большого магазина, и если это обнаружится, тогда… Пойдём теперь, мужики ждут!

Мужчины, которые ждали нас, сидя на крыльце, были русские, но я, как могла, крепилась и никуда не пыталась спрятаться. Более того, постаралась, чтобы порадовать тату, сделать весёлое и приветливое лицо и выпрямила спину.

В довершение к тому, что я превозмогла себя, я вспомнила русские слова, которым научила меня тётя Анне на тот случай, если встречусь со сказочно красивой Галиной. И я решила попробовать применить их первым делом к друзьям Юхо:

— Здравствуйте, товаристси!

И я увидела, как тата, наконец, рассмеялся вместе со всеми, и мне сразу полегчало.

Разные люди

Люди разные! Оказалось, что русские друзья Юхо интересовались не столько татой, сколько нашей Сиркой. Действительно, это очень здорово, когда взрослые едут так далеко, чтобы измерить специальной лентой — сантиметром — чёрную спину Сирки, осмотреть её коричневые бархатистые уши и белую морду! Тата сказал, что хотя эстонская гончая фактически выведена уже давно, официально она пока не существует, потому что важные учёные-собаководы до сих пор не занесли эту породу в документы, и теперь Сирке может выпасть честь стать одной их первых эстонских гончих. Какая разница между фактическим и официальным существованием, тата мне объяснить не сумел, да этим я не очень-то и интересовалась.

Емельянова, у которого была военная прическа и громкий суровый голос, я боялась больше, чем Смелькоффа, фамилию которого и Юхо, и тата произносили с длинным «ф» на конце. Это был маленького роста худенький дядя с красивой густой сединой и весёлыми глазами. Юхо сказал, что на самом деле Смелькофф из аристократов, потомок графов, но об это нельзя особо распространяться. А тата велел мне не рассказывать о том, что кривоногий Плыкс сын Сирки, потому что гончим не разрешено родниться с таксами. Но и без татиного предупреждения у меня не было шансов выболтать этот секрет русским дядечкам, потому что два русских слова «Здравствуйте, товаристси» не давали возможности рассказывать о наших собаках, но на всякий случай я держалась от мужчин подальше, даже тогда, когда они уселись с бутылкой за стол на кухне, чтобы отметить размеры Сирки. Похоже, несмотря на это, Смелькоффу я понравилась. Прежде чем уйти и сесть в машину, он вошёл в комнату, где я читала сказку про соловья, и положил мне на ладошку конфету, на обёртке которой летали ласточки с лиловыми крыльями. И странное дело — ведь тётя Анне учила меня, как по-русски «спасибо», и я ясно помнила, что это гораздо короче и легче, чем «Здравствуйте, товаристси», но это слово вдруг вылетело у меня из головы. Я почувствовала, как лицо мое вспыхнуло и покраснело, и раскрыть рот не смогла. Низенький дядя сказал несколько раз что-то одно и то же — сначала быстро, а потом медленно и ясно произнося слова, а после этого стал говорить, картавя.

Тата смотрел на нас, улыбаясь, и затем произнёс слова, которые становились уже часто повторяемыми: «Что должен сказать ребёнок?», и когда на это я автоматически сказала на чистом родном языке «айтэ», Смелькофф рассмеялся, погладил меня по голове и от двери помахал рукой.

— Пусть он хотя и графского рода и много путешествовал, — усмехнулся тата, — но всё-таки удивительно, что представители больших народов никак не могут уразуметь, что не везде в мире понимают их язык! В конце он говорил с тобой по-французски, ну что ты скажешь!