Барокко как связь и разрыв

Аполлоническая лира… есть инструмент, не столько производящий звук, сколько измеряющий и ограничивающий его, сообразно длине и натяжению струн, приводя к виду нотной записи… Музам поэтому принадлежит в музыке только то, что связано с границами и правилами, но вдохновенная музыка – это духовая музыка, как звуки дорийской флейты… 277

И даже то страшное наказание, которому несчастный Марсий подвергается по воле Аполлона, приобретает в этой системе рассуждений глубокое значение: Марсия лишают внешней формы, а вместе с тем – и смысла. Извративший высокое значение музыки должен быть наказан именно потому, что

музыка в своей здоровой форме есть наставница в том, что составляет высший порядок, и глас повиновения ангелов, и спутница движения небесных сфер; в развращенности же она становится наставницей в беспорядке и неповиновении, так Gloria in Excelsis превращается в «Марсельезу»278

.

Замечание о Марсии кажется в тексте Рескина почти случайным, однако к нему обнаруживаются интересные параллели. В упоминавшейся выше книге «Изображение» Михаил Ямпольский обсуждает нетривиальные биосемиотические идеи швейцарского ученого Адольфа Портмана (1897–1982), члена общества «Эранос», размышлявшего о том, насколько внешний облик живых организмов независим от их внутреннего строения.

Согласно Ямпольскому, помещающему идеи Портмана в широкий культурологический контекст, своеобразная дихотомия внешнего и внутреннего означает прежде всего то, что облик любого существа, обладающего зрением и замкнутой оболочкой, принадлежит сфере коммуникации и строится по совсем другим законам, нежели внутренние органы. «Внешнее, – пишет Ямпольский, – автономизируясь от внутреннего, перестает его непосредственно отражать и все больше становится отражением внешнего мира»279. И поскольку внешность нужна для саморепрезентации и для связи с другими, рискнем сказать, что облик живого существа ближе к тому, что принято называть культурой, нежели к природе.

Поэтому Марсий был лишен той внешности, которую мы все предъявляем миру, накладывая на нее знаки социокультурной принадлежности. Лишиться внешнего облика, стать в социальном смысле невидимым, значит – лишиться имени, а это было самым страшным наказанием, которому древние египтяне могли подвергнуть своих покойников.

Можно предположить, что и диковинные персонажи, населяющие иллюстрации к старинным анатомическим атласам, – те вскрытые и разъятые на части мужчины и женщины, странному существованию которых удивлялся Роже Кайуа, находятся где-то в промежутке между жизнью и смертью исключительно потому, что вместе с целостностью своих организмов утратили социальную идентичность, делающую человека человеком (в том числе и смертным человеком).