Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

Когда толпа стала заметно разогреваться от воинственных призывов полицейского чина, он скомандовал:

— Пора!

И первым бросил вверх бомбу, которая разорвалась в воздухе с оглушительным шумом.

«Молодец, Горохов!» — только успел подумать Зиновий и зажмурился от застилающего глаза едкого дыма.

А оранжевые шары один за другим летели в воздух, взрывы грохотали, сливаясь в сплошную канонаду.

Первым ретировался с балкона воинственный полицейский чин. Митрополит спешно устремился к Спасским воротам. Толпа, только что азартно откликавшаяся на призывы к немедленному погрому, раскололась надвое, и часть ее ринулась в сторону Замоскворечья, другая — побежала к Иверским воротам.

Возле Иверской часовни офицеру, вскинувшему над головой царский портрет, удалось остановить бегущих. Кто-то запел «Боже, царя храни». Толпа подхватила и двинулась по Тверской, к дому генерал-губернатора.

Зиновий половину своего отряда послал в обгон в Глинищевский переулок, сказал, что сам с остальными будет на углу Столешникова.

— Не упускайте нас из виду, — распорядился Зиновий, — по моему сигналу дайте залп разом из всех револьверов.

И когда черносотенцы с пением царского гимна подошли к дому генерал-губернатора и навстречу им вышел, окруженный свитой, сам адмирал Дубасов, Зиновий закричал что было силы:

— Большевики-дружинники идут!

И бросил вверх «шумиху». Тут же раздался залп. И эхом донесся второй залп из Глинищевского переулка.

Адмирал Дубасов решил не искушать судьбу и скрылся в подъезде своей резиденции. Он был взбешен. Пошли всего вторые сутки пребывания его на посту московского генерал-губернатора. Выбор царского правительства пал на адмирала Дубасова как на самого опытного душителя революции, отменно зарекомендовавшего себя жесточайшим подавлением крестьянских восстаний в Черниговской, Полтавской и Курской губерниях. Адмирал стремился оправдать высокое доверие. Прибыв в Москву, он сразу же принял представителей сословий города и обнадежил их: «Я употреблю самые крайние меры…»

И вот вместо этого самому пришлось удирать, как зайцу от охотников.

Увидев, как поспешно ретировался генерал-губернатор, черносотенцы, только что браво распевавшие царский гимн, разбежались в разные стороны, побросав портреты, хоругви и флаги.

Зиновий не заметил, кто из его дружинников первым догадался поднять брошенный флаг и оторвать от него белую и синюю полосы. Из государственного флага Российской империи получился красный революционный флаг.

И через несколько минут боевая дружина, заметно пополнившаяся новыми добровольцами, высоко взметнув красное полотнище, с громкой песней прошагала мимо генерал-губернаторского дворца, следуя вверх по Тверской, от Скобелевской к Страстной площади.

Глава двенадцатая НАЧАЛО

1

Как условились, он ожидал ее у заставы. Товарищ Наташа должна была прийти со стороны вокзала, и потому Седой остановился на углу Пресненского вала и Большой Пресни и внимательно изучал наклеенную на тумбе красочную афишу цирка Труцци, возобновившего недавно свои гастроли на Цветном бульваре.

Зима в этом году запаздывала. Вплоть до декабря не было настоящих морозов. И декабрь начался оттепелью. Лишь только сегодня с утра подул порывистый северный ветер, обещая большой снег и скорую стужу. Когда порывы ветра усиливались, Седой, одетый довольно легко — короткое полупальто с мерлушковым воротником, — отходил за угол дома.

— Кого ждешь, Седой? — окликнули его.

Зиновий резко обернулся. К нему подходил высокий статный парень, можно сказать, франтового вида, — смоляной чуб лихо выбивался у него из-под лакированного козырька. За последние дни Зиновию пришлось обрести много новых знакомцев, но этого парня он прочно запомнил среди многих других рабочих Прохоровской мануфактуры. Василий Честнов только что закончил фабричное училище и был, как сказали Зиновию, самым молодым ткачом в цехе. Он сразу привлек внимание Литвина смелым, проницательным взглядом, не по годам серьезным выражением лица и умением держаться среди старших, не теряя своего достоинства. Словом, он сразу приглянулся Зиновию. Но сейчас он допустил промашку, и стоило сделать ему замечание.

— Не годится на улице окликать партийным прозвищем. Не так ли, дружище?

— Одни мы вроде…

— И у стен есть уши… А ожидал я… — Зиновий машинально оглянулся и понизил голос, — товарища Наташу. Да вот что-то задерживается…

Невысокий сутуловатый мужичок с козлиной бородкой, только что свернувший с Трехгорного вала на Большую Пресню, замедлил шаг, словно стараясь через улицу прислушаться к разговору.

Зиновий проводил его взглядом, обернулся к Честнову.

— Не знаешь случаем, что за фигура?

— Как не знать, — усмехнулся Честнов. — Главная ябеда в наших спальнях. Смотритель Иван Колобовников. Этого остерегайтесь. Глаза и уши фабричного полицейского надзирателя Докторова.

— Запомним и учтем, — сказал Зиновий.

Василий Честнов вынул из жилетного кармашка серебряную луковицу, щелкнул крышкой:

— Время, товарищ…

— Иди. Скажешь там, я следом.