Белая вежа, черный ураган

Во-вторых, в отличие от большинства павших воинов Победы, он пал безымянным и непогребенным, неотпетым. Его близкие не знают, где его могила, не придут, не погорюют, цветы не положат.

В-третьих, он пал во искупление стратегических ошибок вышестоящих генералов. Не смогли они просчитать, остановить внезапное наступление немцев летом сорок первого, не смогли управлять своими армиями.

В-четвертых, он остался ненагражденным. Ничем. Даже массовой, всенародной медалью «За победу над Германией». А ведь уже за то, что жизнь отдал, да еще в «похоронке» прописано: «пал смертью храбрых», за одно это награды достоин.

Найдется и в-пятых, и в-шестых в чем виниться перед ним – красноармейцем образца сорок первого, в гимнастерке с незамысловатыми петлицами, с такой несовременной трехлинейкой за плечами, брошенным в слепое пекло войны.

Долгое время все, что касалось первых дней и недель войны, у нас одним чохом объявлялось «временными трудностями РККА», а потом казенные риторы быстро переходили к более «героичным» эпизодами, где можно было вволю бить в литавры. Только оборона Брестской крепости прекрасно вписывалась в идеологический ряд. Но оборона при всей своей героичности не закрывала тему. Сегодня к ней можно и нужно добавить те бои-прорывы, которые вели окруженные армии Западного да и Юго-Западного фронтов: Зельвинское сражение, которое в ночь на 29 июня разыгралось на подступах к Слониму и в котором участвовали и пехота, и артиллерия, и танки с бронепоездом, и кавалерия. Бои на выходе из Беловежской Пущи между Порозово и Новым Двором, были хоть и менее масштабные, но не менее героичные, не менее удачные.

И сквозь черную немоту мемориальных плит пробиваются новые имена: полковник Константин Васильев, красноармеец Жилкин, подполковник Иван Яшин, капитан Степан Никифоров, майор Константин Нищенков, красноармейцы Жакен Байсембеков и Иван Гончаров, Жилкин…

И хочется крикнуть на весь лес, на всю Беловежскую Пущу: «Выходи строиться!» И чтобы поднялись они все из-под лесного дерна и вышли на главную просеку, и встали в двух или трехшереножный строй и провели перекличку:

– Жилкин!

– Стефановский!

– Черкашин!

– Гончаров!

– Шабуров!

– Дударенок!

– Быховцев!..

– Козлович!..

* * *

И последнее. На одной из полян Беловежской Пущи мы с Димой нашли разбитую трубку полевого телефона образца 1931 года – УНА-Ф-31. Трубка разбитая, мембраны микрофона и динамика проржавели насквозь, провода с истлевшей изоляции оборваны… Когда-то этой трубкой пользовались связисты 49-й дивизии. Возможно, в ее телефонной памяти сохранились все разговоры, которые она передавала и принимала. Возможно… У неодушевленных предметов, есть своя память. Возможно, по этому аппарату можно позвонить в штаб 49-й дивизии и попросить полковника Васильцова. Я так и делаю – прикладываю трубку к уху и слышу слабый далекий гул, какой обычно источают морские раковины – «шум моря». Здесь же – «шум времени». Верю, что однажды командир 49-й дивизии отзовется с того конца телефонного провода, который уходит в вечность и бесконечность, и ответит на все вопросы, на которые, кроме него, отвечать некому…

Ноябрь 2023 г.

Москва-Брест-Высокое-Порозово-Волковыск-Зельва