Белла Ахмадулина

Не грех ли на залив сменятьдом колченогий, пусторукий,о том, что есть, не вспоминать,иль вспоминать с тоской и мукой.Руинам предпочесть роднымчужого бытия обломкии городских окраин дымвдали – принять за весть о Блоке.Мысль непрестанная о нёмбольному Блоку не поможет,и тот обещанный лимонздоровье чьё-то в чай положит.Но был так сильно, будто естьдень упоенья, день надежды.День притаился где-то здесь,на этом берегу, – но где же?Не тяжек грех – тот день искатьв каменьях и песках рассвета.Но не бесчувственна ли мать,избравшая занятье это?Упрочить сердце, и детейподкинуть обветшалой детской,и ослабеть для слёз о тех,чьё детство – крайность благоденствии.Услышат все и не поймутнамёк судьбы, беды предвестье.Ум, возведённый в абсолют,не грамотен в аз, буки, веди.Но дом так чудно островерх!Канун каникул и варенья,день Ангела, и фейерверк,том золочёный Жюля Верна.Всё потерять, страдать, стареть —всё ж меньше, чем пролёт дорогииз Петербурга в Сестрорецк,Куоккалу и Териоки.Недаром протяжён уютблаженных этих остановок:ведь дальше – если не убьют —Ростов, Батум, Константинополь.И дальше – осенит крестомскупым Святая Женевьева.Пусть так. Но будет лишь потомвсё то, что долго, что мгновенно.Сначала – дама, господин,приникли кружева к фланели.Всё в мире бренно – но не сын,вверх-вниз гоняющий качели.Не всякий под крестом, кто юниль молод, мёртв и опозорен.Но обруч так летит вдоль дюн,июнь, и небосвод двузорен.И господин и дама – тотимеют облик, чьё решенье —труды истории, итог,триумф её и завершенье.А как же сын? Не надо знать.Вверх-вниз летят его качели,и юная бледнеет мать,и никнут кружева к фланели.В Крыму, похожий на него,как горд, как мёртв герой поручик.Нет, он – дитя. Под Рождествокакие он дары получит!А чудно островерхий дом?Ведь в нём как будто учрежденье?Да нет! Там ёлка под замко́м.О Ты, чьё празднуют рожденье.Ты милосерд, открой же дверь!К серьгам, браслетам и оковампривыкла ли турчанка-ель?И где это – под Перекопом?Забудь! Своих детей жалейза то, что этот век так долог,за вырубленность их аллей,за бедность их безбожных ёлок,за не-язык, за не-латынь,за то, что сирый ум – бледнеебез книг с обрезом золотым,за то, что Блок тебе больнее.Я и жалею. Лишь затемстою на берегу залива,взирая на чужих детейтак неотрывно и тоскливо.Что пользы днём с огнём искатьснег прошлогодний, ветер в поле?Но кто-то должен так стоятьвсю жизнь возможную – и доле.14–15 мая 1985Репино

Надпись И. Бродского на подаренной Б. Ахмадулиной книге «Часть речи»

Венеция моя

Иосифу Бродскому