Bella Figura, или Итальянская философия счастья. Как я переехала в Италию, ощутила вкус жизни и влюбилась

И все же я сделала над собой усилие. Я старалась как можно чаще отказывать Бернардо, когда он приглашал меня провести с ним ночь в Колоньоле: как отец, он не мог оставаться у меня в рабочие дни. Я привязалась и к Алессандро, и у нас в конце концов образовалось нечто вроде трио, но я была твердо намерена соблюдать равновесие и не нарушать графика написания книги. По опыту отношений с Дино я знала, как это легко, и старалась не забывать об этом, хотя все сильнее привязывалась к Бернардо. Я пыталась сохранять связь с реальностью и не терять головы, решив, что пора взрослеть.

Моя квартира, кухня, холодильник и все внутри него пропахло трюфелями. В прошлые выходные мы ездили на деревенскую sagra[124] в Сан-Миниато, знаменитый на всю Тоскану своими трюфелями. Там подавали пасту в пластиковых тарелках; люди сидели за длинными столами, накрытыми прямо на центральной площади.

Было людно и шумно, и этот запах витал повсюду. Все, от старушек до малых детей, ели пасту – за десять евро, внесенные на входе, ее можно было съесть сколько душе угодно. Я была поражена тем, что самое дорогое блюдо в мире можно попробовать по такой низкой цене, и тем, как мало зарабатывали торговцы от продажи своего товара. Я-то думала, что sagra устраивалась для продажи трюфелей, но, как видно, ошибалась. Это был самый настоящий праздник, где собрались люди всех поколений и каждый мог съесть по крайней мере по одной тарелке пасты. Трюфельная демократия.

С ярмарки я привезла маленький комочек, узловатый и неровный, как злокачественная опухоль, и покрытый сухой землей. Я завернула его в салфетку и положила в стеклянную банку. Согласно инструкции, я меняла салфетку дважды в день, протирая банку изнутри, чтобы убрать конденсат: так трюфель оставался свежим. С этой же целью не надо было смывать грязь. Каждый день я отламывала маленький кусочек, чистила его старой зубной щеткой, а потом терла на специальной терке, которую мы купили, в яичницу.

– Завтрак по-королевски! – провозгласил Луиго, облизнувшись при одном только упоминании о белых трюфелях.

Эту неосознанную реакцию я заметила у всех своих итальянских друзей – даже Джузеппе вышел как-то из своей студии, почуяв запах, постучался ко мне и спросил, правильно ли он угадал, что пахнет трюфелями.

Я извинилась:

– Такой маленький кусочек, а воняет, ужас!

Но Джузеппе только покачал головой.

– Не нужно извиняться, – сказал он. – Запах чудесный. Ты знаешь, говорят, что это афродизиак.

Я кивнула и спросила, что он об этом думает.

Джузеппе на секунду задумался:

– Не знаю насчет афродизиака, но что-то в нем все же есть. Ты, наверное, и сама заметила?

Заметила. За три дня, на которые мне удалось растянуть мой трюфель – меня предупредили, что чем дольше хранишь, тем слабее вкус, – я заметила, что даже от одного запаха у меня начиналось непроизвольное слюноотделение. Я чувствовала, как запах трюфеля проникает в ноздри и пазухи, заползая в голову, почти что до головокружения. Продавец на ярмарке сказал, что во время охоты они следят, чтобы собаки не съели все найденные трюфели, и что свиньи, которых традиционно используют для поиска, находят их потому, что те источают тот же запах, что и свиноматки во время течки.

Даже когда трюфель закончился и прошло несколько дней, я все еще чувствовала его запах в своей квартире, и все, что было у меня в холодильнике, имело вкус трюфеля, как будто все в нем перепачкалось: и масло, и сыр, и даже молоко. Даже закончившись, он оставил повсюду свой след, как будто навеки поселившись у меня в носу.

Бернардо стал мне таким родным. Я чувствовала его тепло, его непосредственность. Мне нравилось, как он обхватывает голову Алессандро и крепко целует в щеку, невзирая на все протесты сына. То же самое он проделывал и с Коккой, которая в ответ радостно лизала ему лицо, положив лапы на грудь вместо объятий. Я невольно вспоминала своих иранских дядьев – этих громогласных, забавно сентиментальных мужчин, которые не давали тебе пройти мимо без того, чтобы не схватить и не расцеловать.

И вот теперь Бернардо, когда был в соответствующем настроении, выказывал свою любовь посредством таких же звонких поцелуев.

Мне нравилась его несдержанность. И все же со мной он не слишком проявлял чувства. Когда мы были одни, я ни капли не сомневалась в них, но на людях он пока их не показывал и даже не называл меня amore. Когда я рассказала ему о Дино, он спросил, говорил ли мне тот когда-нибудь, что любит меня. Я ответила, что он никогда не произносил этих слов, но я чувствовала, что они подразумеваются, в том числе и потому, что он все время называл меня amore, – и по тону, каким он это говорил.

– Это очень плохо, – мрачно сказал Бернардо. – Amore – не то слово, которым разбрасываются. Я зову amore только тех, кого действительно люблю, capito?[125]