Bella Figura, или Итальянская философия счастья. Как я переехала в Италию, ощутила вкус жизни и влюбилась

Одна из близких подруг, рассказывая о своем внезапном желании иметь детей, сравнила его с цунами, которое накатило с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Другая подруга (первая из нашей компании, которая стала матерью) взяла с меня обещание: если к сорока годам у меня не будет собственных детей, она поможет мне подобрать донора спермы и влить ее в меня при помощи спринцовки… Похоже, ей самой это предложение казалось совершенно нормальным, но у меня вызвало такое отвращение, что я потихоньку вычеркнула ее из своей жизни.

Единственное, что у меня было, – это тиканье сменявших друг друга дедлайнов. На исходе тридцати я, к своему удивлению, все еще не слышала тиканья, не ощущала цунами и не испытывала ни малейшего желания. Ни тика, ни така. Я ничего не имела против детей и даже была хорошей крестной всем своим малышам, но, как любой нормальный человек, когда они, навестив меня, уходили домой, благодарила Господа за то, что их можно было вернуть родителям. Я испытывала лишь облегчение от того, что мне не приходится жить в вечном хаосе, во всем себе отказывая. В своем тихом, спокойном доме я находила утешение, а не пустоту, как считала та самая подруга, что предложила мне попробовать спринцовку.

К тому же у меня не было мужчины – и это была важная деталь: вариант растить детей без партнера я даже не рассматривала. Такой сценарий – не для меня.

И еще – мое давнее и страстное желание писать. Вот это было настоящее цунами. Вот так, дожив до тридцати семи лет, я беспокоилась не о том, чтобы срочно найти мужчину и обзавестись детьми, а о том, чтобы родить книгу. И не какую-нибудь, а книгу о моем прошлом и о прошлом моей семьи, моей страны, Ирана. Это была возможность рассказать историю нашей семьи и исцелить раны, оставленные революцией, разлукой с Ираном, жизнью в изгнании.

Так, сидя в женском клуатре, я пыталась ответить самой себе на этот вопрос. Хотела ли я ребенка? Теперь, когда я наконец встретила мужчину, который мне нравился, появилось ли у меня желание создать собственную семью?

А Бернардо? С самого начала он ясно дал понять: больше никаких браков и детей. И я с уважением отнеслась к этому его решению. Да я и сама не видела в этом проблемы, полагая, что в конце года вернусь к старой жизни, хотя теперь более стильной.

Но Бернардо оказался лучше, чем я ожидала. Он был добрым, нежным, и мне не хотелось пока его терять. И, может быть, теперь, когда появилась возможность публикации книги, я смогла бы позволить себе эту медленную и спокойную жизнь во Флоренции?

Все, чего мне сейчас хотелось, – это вести и дальше исторические раскопки, продолжать писать о революции и изгнании, вытащить эту боль на свет, а потом позволить красоте и роскоши Ренессанса, куда я так неосмотрительно загнала сама себя, растопить ее. Что же до детей, у меня не было никакого желания их иметь – только грусть оттого, что не смогу подарить маме внуков, которых она так хотела.

Я подумала о потрепанной одежде Бернардо и его исцарапанных руках. Он был полной противоположностью Дино с его наманикюренной элегантностью и в то же время именно тем, кем притворялся Дино, – настоящим флорентийским аристократом, жившим в большом каменном деревенском доме с множеством собак, в окружении виноградников и лесов, где водились дикие кабаны. Его мать даже жила в замке и производила собственное вино и оливковое масло. Колоньоле был полон жизни, любви, плодородия – все эти дети, собаки, постоянно беременные и приносящие новых щенков. А как же я? Если останусь, я буду там единственной бездетной особью женского пола.

Дождь перестал. Я шла по площади, и голова гудела от этих мыслей. Сев на скамейку, я принялась разглядывать конную статую Фердинанда I. Взгляд его был устремлен в легендарное окно, о котором рассказывал мне Джузеппе. Именно у этого окна на втором этаже, прямо напротив статуи, сидела безутешная невеста, ожидавшая мужа с войны. Он так и не вернулся, и она умерла от горя. После ее смерти окно не раз пытались закрыть. Джузеппе рассказал и о том, что, если проследить за взглядом конной статуи Медичи, можно увидеть, что и она направлена на то самое окно – может быть, так скульптор пытался намекнуть, что молодая дама была тайной любовницей Фердинанда I.

Как все-таки флорентийцы любят истории, запутанные дела и интриги! Нетерпеливо отбросив эти мысли, я зашагала домой с единственным желанием – сесть за книгу.

На Сан-Никколо я увидела Джузеппе, и в ответ на мой привычный вопрос: «Как дела?» – он задумчиво почесал подбородок и, помолчав, медленно проговорил:

– Сегодня утром я вдруг понял, что, наверное, никогда еще не занимался столько собой…