Библейские пророки и библейские пророчества

Но чем более эта возникшая в народном сознании и разработанная и развитая древними теологами и философами идея универсального бога, с атрибутами вездесущности и всемогущества и вместе с тем всеведения, премудрости, правосудия и всеблагости, приближалась к идеалу, тем более она обнаруживала свою внутреннюю противоречивость. Сущность противоречия в этой идее классически сформулировал великий греческий философ-материалист Эпикур (341–270 г. до н. э.): если бог всемогущ и всеблаг, то почему в мире существует зло? «Бог или хочет уничтожить зло и не может, или может, но не хочет, или не может и не хочет, или хочет и может. Если он хочет и не может — он бессилен, что несовместимо с богом; если может и не хочет — он зол, что также чуждо богу. Если не может и не хочет — он бессилен и зол — это призрак, а не бог. Если хочет и может, что единственно подобает богу, откуда тогда зло? Или почему он его не устраняет?» [30]

А за две с лишним тысячи лет до Эпикура над этой проблемой задумался другой, древневавилонский, мыслитель. Он, правда, рассмотрел ее в более узком аспекте, но зато в более близком к окружающей человека общественной действительности: если боги благи и справедливы, то почему в мире людей царит несправедливость, почему они допускают страдания невинных? И этот вавилонянин написал сочинение в стихах, которое почти целиком дошло до нас, написанное клинописью на нескольких глиняных табличках. Автор вывел в нем человека, который жалуется на свою судьбу самому богу. Герой поэмы уверяет, что всю свою жизнь он провел, как подобает праведному и благочестивому человеку, а между тем его постигли величайшие бедствия и ужасные болезни: «Я взывал к моему богу, но он не явил мне своего лица…» Бог поступил с этим праведником, как с тем, кто «был небрежен к богам». Почему бог так поступает с ним? Ответить на этот вопрос автор даже не попытался. Поэма заканчивается пессимистически: «Предначертания бога — темнота, и кто может уразуметь ее? Как мы, люди, можем понять путь божий?..» [31]И все же даже в вопросах, поставленных такими людьми, как Эпикур, а до него древним вавилонянином, по существу, заключалось обвинение богам, причиняющим зло людям. А перед древними теологами, очевидно, неминуемо должна была встать задача найти для богов какие-то оправдания. Это и есть пресловутая проблема «теодицеи» (греч. «богооправдание»).

Понятно, что этой проблемы не существовало на ранних ступенях религии. Тогда люди верили во множество богов и духов, в особых сверхъестественных существ, отличавшихся от людей по своим свойствам и способностям, в общем более могущественных, чем человек, но отнюдь не всемогущих, не всезнающих и весьма далеких от совершенства в любом отношении, в том числе и этическом. Этим духам не только приписывался териоморфный или антропоморфный облик, но и соответствующее поведение. Поступки богов пытались объяснить так же, как поступки людей. Древние греки во времена Гомера и даже Геродота верили, что боги могут причинить людям зло, например из зависти к слишком счастливому человеку или из духа соперничества, или из чувства мести, в случае, если человек хотя бы ненароком оскорбил божество. Оправдание гомеровского Зевса было бессмысленной затеей: его поступки, как и поступки любого земного тирана, сплошь и рядом были вызваны прихотью или капризом. «Боги Илиады, — пишет по этому поводу В. Н. Ярхо, — меньше всего призваны наблюдать за сохранением справедливости на земле и карать за ее нарушение, — прежде всего потому, что сами они не являются ее носителями» [32]Сказанное можно отнести к любому богу любой религии на ранней стадии ее развития, в том числе и к древнееврейскому богу Яхве: вспомним его поведение в древних библейских мифах о «грехопадении» первых людей или о «вавилонском столпотворении».

Но из той же «Илиады», последние части и окончательное оформление которой относятся, по-видимому, к VIII–VI вв., мы узнаем, что Зевс, оказывается, поборник справедливости и что он карает тех, кто выносит на суде неправые приговоры (XVI, 384 сл). А у поэта Гесиода, жившего на рубеже VIII и VII вв. утверждение о справедливости богов вообще и Зевса в особенности принимает уже характер подлинной теодицеи. В его «Трудах и днях» воплощением справедливости и заступницей угнетенных становится любимая дочь Зевса Дике (греч. «справедливость»). Она постоянно находится при своем отце «и о неправде людской сообщает ему» [33].

Может быть, ни в одной религии древности теологическая мысль не билась над проблемой теодицеи с таким напряжением, как в древнееврейской. Защиту и оправдание своего бога взяли на себя пророки Яхве, но начиная с VIII в. это уже были пророки нового типа, не такие, как Илия и Елисей. В научной литературе их иногда называют пророками-писателями.