Битники. Великий отказ, или Путешествие в поисках Америки

Негативность территориальная, включающая в себя отказ от оседлости и вообще от признания значимости границ и разметок обитаемой местности, ибо граница создана для того, чтобы ее нарушать (перманентный фронтир), и в фиксированном виде она превращается в типичное социальное установление, относительно которого смотри выше.

Негативность телесности или сексуальности, в которой разрушается стандартный образ тела с его генитальной сексуальностью, подчиненной социальной функции деторождения, разрушается сложная система запретов, формирующая послушное биополитическое тело, в результате чего высвобождаются сокрытые мощные энергии, формирующие совсем иной тип чувственности.

Негативность культуры и, прежде всего, литературы, с чего можно было бы и начать, – негативность, в которой разрушается канон и через последовательный отказ от главных его элементов структурируются новые стратегии выражения и письма, сами по себе обладающие энергией негативности, несущей этот изначальный импульс отрицания дальше и дальше – в массы, в пространства, в галактические горизонты – словом, до всех тех пределов, где форма становится пустотой, а пустота – формой.

Можно было бы продолжить, но, имея исходную формулу, каждый может строить свои прогрессивные ряды самостоятельно. Всё это и называется «контркультура»: та же культура, но взятая единовременно во всех ракурсах (если не сказать – позах) отказа от нее. Беспрецедентный по своей сути эксперимент, ведомый вопросом: что будет, если всё взять и отменить? Что останется от старушки Венеры, если вслед за руками подергать из нее и саму Венеру? Почему есть что-то, а не ничто, и как это исправить?

В иной риторике – нигилизм, почитающий все ценности за балласт и на всем существующем ставящий басовитый nihil. Не Базаров даже, но хуже, ибо теперь отменяется даже полезное резанье лягушек, не говоря уже о том, что ныне и в барышень влюбляться стало не совсем модно. Явление глубоко кризисное, но поданное так, чтобы от глобального и всё равно неизлечимого кризиса извлечь максимум чистого удовольствия. И снова, и снова: ничто не истина, всё дозволено. Всё как в последний раз.

А вместе и здесь нестареющий разум продолжал свою полуигривую тяжбу с неразумием – как из позабытых уже фантазий Себастьяна Бранта на сушу Америки, совершенно неотличимую, по Делезу, от глади морской, сошел этот сверхсовременный Корабль Дураков, то есть Корабль Битников, обреченный отныне метаться по водам туда и сюда, от границы к границе, горланя какие-то неразборчивые вирши, заголяя зады и показывая их порядочной публике на берегу. Корабль Дураков, да с целый континент, как выяснится позже, когда порядочной публике так это всё понравится, что и она в полном составе и без колебаний запрыгнет в безумное судно по имени Америка, и станут все заголять зады так дружно, что это превратится в новую метаморфозу национальной идеи! Ну что во всем этом безумном карнавале, пародирующем лучшие образцы народной культуры Ренессанса, могло быть дурного или хотя бы проблематичного?

*

Кое-что всё же могло. Главной и решающей неожиданностью для всех тех веселых бунтарей было то, что коварная диалектика, о которой никто из них и не помышлял, способна в два счета (читай – за одну декаду) изменить сам характер их эскапад на нечто прямо противоположное. Воистину, самая темная ночь – перед восходом солнца.

Возвращаясь к приснопамятной дихотомии модерна и постмодерна, без которой в области современного дискурса о культуре обойтись как минимум трудно, возьмем ее наконец в ракурсе нашей исходной проблемы негативности. Тем более что именно в таком ракурсе граница между указанными явлениями проводится очень отчетливо. С одной стороны, модерн совершенно определенно питается мощной энергией отрицания. Так, строго отрицательной, даже разрушительной была первая и главная битва модерна, именно благодаря которой всё в дальнейшей его судьбе получило исчерпывающую легитимацию – я говорю о победе над религией. Только устранив Бога и всю его свиту, модерн, бряцая победоносной наукой, будто пудовой палицей, пошел брать города и королевские замки. В этом смысле наука, сколько бы ни содержалось в ней светлой истины, начиналась как очень эффективный идеологический инструмент.