Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений

Не будем сейчас анализировать это явление, ограничимся констатацией. Эпоха, последовавшая за отменой крепостного права, в истории криминала в России и Петербурге – переломная. На кривой динамики преступности в России она знаменует начало устойчивого и зловещего роста. Разумеется, в Петербурге все означенные процессы шли быстрее, чем в целом по стране. Возможно, поэтому ему и суждено было стать городом трех революций.

Часть II Петербургские бесы

Человеку свойственно считать свою эпоху исключительной. Мы слышим и читаем о современном криминальном Петербурге – и нам кажется, что вследствие каких-то особенных козней дьявола именно в наши дни на город обрушилось цунами убийств, грабежей, поджогов, мошенничеств – в общем, всякого грязного обмана и насилия. Спору нет, криминальная обстановка нашего времени не дает расслабиться ни органам правопорядка, ни нам, простым гражданам. Однако и прежде в этом огромном, холодном, многоязыком и многоукладном городе творилось предостаточно самого отъявленного криминала. Началось с казнокрадства губернатора Данилыча, с пьяных буйств первых подневольных строителей города. И потянулось через столетия.

В наше время москвичи придумали Питеру название: «Криминальная столица России». Питерцы отреагировали на это по-разному: одни обиделись, другие возгордились. Оставив эмоции, скажем: криминальной столицей России во все времена была ее же политическая столица. 100–150 лет назад императорский Петербург действительно лидировал по этой части. Динамичный, многолюдный, он притягивал и честолюбцев-пассионариев, стремившихся сделать карьеру, и авантюристов чуть ли не со всего мира, и мелких жуликов, и бродяг, рассчитывавших перебиться здесь как-нибудь – милостыней, а то и воровством… Американка Фанни Лир, «окрутившая» великого князя; остзеец Штрам из Ревеля, зарезавший дядюшку из-за наследства; таинственный итальянец, выдававший себя за маркиза Боргезе, обобравший польскую помещицу Янину Коссову при помощи и содействии великосветской вдовы генеральши Хомутовой-Собаньской; доктор богословия баварец Пихлер, выкравший из Публичной библиотеки четыре тысячи книг… И так далее и тому подобное.

Конечно, преступный мир тогдашнего Петербурга кажется нам «детской комнатой милиции» по сравнению с криминальным разгулом нашего времени. И все же: с середины XIX века, с начала осуществления великих либеральных реформ, уровень преступности в России рос стремительно, и в авангарде этого процесса шел блистательный Санкт-Петербург. Реформы перевернули общество, подточили общественную мораль, а дикий, неуправляемый капитализм обострил социальные противоречия. К концу этой эпохи Петербург уже был насквозь пропитан криминалом. За сияющим фасадом Северной Пальмиры творились все виды преступлений, ведомые тогдашней России. Криминальные сюжеты разворачивались в шекспировские драмы, обращались в нелепые фарсы, складывались в трагикомедии в духе Сухово-Кобылина и Островского.

Перелистаем пыльные страницы газетных подшивок, судебных и полицейских отчетов того времени. Посмотрим, что рассказывают о преступном Петербурге свидетели и мемуаристы. Начнем с дел нестрашных. Вот – фальшивомонетничество. В наши дни мы уже устали слушать про миллиарды поддельных долларов; не удивляемся, если продавец, беря из наших рук сторублевую купюру, вертит ее и рассматривает на свет, как офорт Рембрандта. А как было дело у них – тогда?

Золушка и фальшивомонетчики

Изготовление фальшивых денег не являлось уж очень распространенным преступлением в России конца XIX века. Подделывать предпочитали ценные бумаги – векселя, акции, кредитные обязательства, билеты внутреннего выигрышного займа – это и проще, и безопаснее. И все-таки время от времени полиция ловила разных темных субъектов на сбыте фальшивых государственных ассигнаций.

Шел по городу отставной солдат. Зашел в портерную лавку (по-нашему – в пивную). Бытовая сценка во фламандско-русском духе. Выпил пива, расплатился десятирублевкой. Оттуда вышедши, направился, естественно, дальше: в ренсковый погреб (по-нашему – в разливуху; «ренским» тогда называли пойло, похожее на рейнское вино, так же как наш «Три семерки» – на портвейн). И там выпил и стал расплачиваться. Как можно догадаться, десятирублевкой. Что-то смутило в этой бумажке приказчика, и он принялся ее внимательно изучать, смотреть на свет и тому подобное. Солдат уже хотел забрать свою купюру и смыться, но тут в кабак вбежал приказчик портерной лавки с городовым. Солдата арестовали. Больше фальшивых ассигнаций у него не нашли, и откуда он их брал – так и не выяснили.

В Петербурге в пореформенное пятнадцатилетие (1865–1879) в среднем за год фиксировалось лишь двадцать с небольшим преступлений, связанных с изготовлением и сбытом фальшивых денег и ценных бумаг. Очень мало, даже притом что население тогдашней столицы составляло чуть больше 600 тысяч жителей – в семь раз меньше, чем теперь. Зато иные фальшивомонетнические дела, дошедшие до суда, бывали весьма интересными.