Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений

Незабудки и самоубийцы

Россия до великих реформ Александра II, можно сказать, не знала проблемы самоубийств. На начало XIX века данные статистики по этому мрачному предмету не внушали опасений: всего 17,6 случая на миллион жителей в год. Стремительный рост их числа приходится на пореформенные годы. И здесь, как и вообще во всех проявлениях девиантности, Санкт-Петербург шел впереди если не планеты всей, то по крайней мере всей России.

К началу реформ показатель самоубийств в Петербурге был в несколько раз выше, чем в целом по стране: от 40 до 60 случаев в год (при населении в 600 тысяч жителей). К концу 1860-х годов в Северной столице фиксируется уже около 100, а к середине 1870-х – более 150 суицидов ежегодно. Эпоха преобразований, как видим, втрое увеличила численность «душ, не нашедших покоя».

Впрочем, причины большинства самоубийств носили самый прозаический характер. Доктор Ю. Гюбнер, автор «Статистического исследования санитарного состояния Санкт-Петербурга» и современник «великих реформ», рассмотрев почти 300 случаев суицида, более чем в трети из них определил причину просто: пьянство, запой, белая горячка. Примерно столько же самоубийств совершалось на почве болезни, в том числе душевной. (Показательно, однако: в застойные дореформенные времена, при всех «свинцовых мерзостях» николаевского режима, и алкоголиков, и отчаявшихся страждущих было в несколько раз меньше!) Социальный состав самоубийц был весьма пестрым: в нем почти равными долями представлены и крестьяне (большинство вольнонаемных рабочих в Петербурге по документам числились в крестьянском сословии), и дворяне, и разночинцы (то есть интеллигенция средней руки), и чиновники, и мещане, и военные, и купцы. А вот способы совершения самого тяжкого из грехов весьма однообразны: по 30 % приходится на повесившихся и утопившихся (воды-то кругом много!); застрелившиеся – на третьем месте: около 15 %, и это в основном военные и дворяне; 25 % – все остальные.

Хотя мир самоубийств в целом однообразен и тосклив, были и здесь яркие происшествия, окрашенные в излюбленные тогдашней публикой псевдоромантические тона. Пожалуй, самым громким судебным делом такого рода было дело Маргариты Жюжан.

Условия задачи, которую пришлось решать Петербургскому окружному суду с участием присяжных в течение нескольких мрачных ноябрьских дней 1878 года, были просты и по-житейски банальны. Маргарита Жюжан – француженка и гувернантка. Тут хочется сразу добавить: молодая и привлекательная… Но она была не так уж молода – под сорок. Опасный возраст для одинокой француженки. На свою беду, устроилась она работать в весьма приличную семью жандармского полковника Познанского. Не ведаем, сколь грозен являлся он своим подчиненным жандармам и всевозможным врагам порядка, но по отношению к домашним, и прежде всего к обожаемому сыну Коле, гимназисту, это был рохля, туфля, либерал и добрейшей души человек Коле шел пятнадцатый год, когда в доме появилась гувернантка Жюжан… Ученик и учительница нашли общий язык. Как писали в старинных романах, «в сердце ее вспыхнуло пламя преступной страсти» к воспитаннику. Некоторое время спустя он уже звал ее Маргошей и в кругу приятелей-гимназистов похвалялся – понятно чем. Однажды отец-жандарм, случайно войдя в комнату сына, застал совратительную сцену… очень смутился и тихо вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Француженка всей душой привязалась к подопечному, но кончилась эта история печально. Коля рос, Маргарита стала ему надоедать… И вообще, он становился каким-то не таким… Стал употреблять морфий… Отец-жандарм ахал, но ничего не мог поделать… Однажды утром юноша был найден в своей постели мертвым. Рядом на столе стояла склянка, в которой экспертиза обнаружила следы морфия. В соседней смежной комнате ночевала Жюжан. Она была заподозрена в отравлении своего возлюбленного на почве ревности.

В суде обвинение быстро развалилось. Обвиняемую защищал прекрасный адвокат К. Ф. Хартулари; сама Маргарита вела себя совершенно искренне, не скрывая ни своего отношения к покойному, ни своего горя по поводу его смерти. Этим она вызвала сочувствие присяжных, вынесших оправдательный вердикт, и председателя суда А. Ф. Кони, описавшего позднее всю эту историю в своих воспоминаниях. Причиной смерти Николая Познанского было признано случайное самоубийство на почве злоупотребления морфием. По-нашему говоря, юноша умер «на передозняке». Увы, увы, знакомая картина…

Кстати сказать, безвременно погибший юноша вел дневник; документ сей фигурировал на суде в числе материалов, рисующих внутренний мир и условия жизни погибшего. Звучащая в нем пессимистически-упадническая нота чувствительно отозвалась в душах всех, кто присутствовал в зале суда; старательные репортеры донесли это впечатление до сентиментально настроенной широкой публики.