Блокадные будни одного района Ленинграда

Из письма секретаря парткома одного из научно-исследовательских институтов секретарю Ленинского райкома ВКП(б) А.М. Григорьеву:

«Считаю нужным обратить Ваше внимание на следующий факт: 8-го сентября 1941 года в 22 час. 50 мин. (во время ВТ[390]) от Московского вокзала я шел пешком до Института, где работаю[391] <…>. У подъездов ряда домов по несколько человек стояли милиционеры вместе с группами гражданского населения и, несмотря на воздушную тревогу, никакого не обращали внимания на проходивших по улице людей. <…> У меня лично никто не потребовал предъявления документа, дающего права ходить во время ВТ, а также после 22 часов»[392].

0 том, как в повседневной жизни ленинградцы относились к сигналам воздушной тревоги, как они вели себя во время артиллерийских обстрелов и бомбежек, как менялось это отношение в разные периоды блокады, включая восприятие ограничений комендантского часа, в мемуарной литературе имеется достаточно много материала. И всегда закономерно возникает вопрос: почему отношение было таким, а не иным?

В этой связи хотел бы обратить внимание на статью доктора исторических наук профессора В.А. Иванова[393].

По его мнению, «правовое положение различных категорий населения, оказавшихся в осажденном городе, на законодательно-нормативном уровне не было закреплено. Многие ограничения, закономерно вызванные военной обстановкой, не содержали сколько-нибудь доступной для большинства жителей Ленинграда правовой аргументации»[394]. Периодически публиковала отдельные решения военных органов и городских властей «Ленинградская правда», издавался бюллетень Ленгорсовета. Но содержание части документов и комментарии к ним носили, считает В.А. Иванов, исключительно агитационный характер и реального положения дел не отражали. Отсюда и относительная «вольница» в круглосуточных передвижениях по городу, и уклонение от повинностей. «Крайне запущенная в довоенный период общеправовая работа с населением в осадной обстановке приобрела еще более несистемный характер. <…> О существовании многочисленных постановлений военных властей большинство блокадников узнавало в интерпретации работников домоуправлений, дворников, более информированных соседей по квартире, в очередях и др. Запреты и ограничения, перечисленные в этих решениях, в большинстве своем абсолютно не совпадали с житейскими потребностями граждан. и они же практически создавали все предпосылки для их невыполнения…»[395].

Как известно, подавляющее большинство ленинградцев сдало свои радиоприемники к середине июля 1941 г. (а в конце года – и радиоантенны). Осенью 1942 г. Исполком Ленгорсовета пригрозил управдомам и комендантам зданий судом военного трибунала за неснятие антенн с домов. Дефицит жизненно важной для горожан информации от властей (на протяжении всей блокады) порождал догадки, домыслы, слухи. Лица, их распространявшие, часто осуждались судебно-следственными органами «за контрреволюционную пропаганду и распространение пораженческих слухов» (что в конце июня 1941 г. секретной директивой Наркомата госбезопасности СССР было отнесено к государственным преступлениям).

11 и 25 августа 1941 г., в рамках общего замысла подавления распространителей слухов и борьбы с авторами анонимных писем и листовок в городе, в недрах ленинградского «Большого дома» родились два документа с объяснением причин усиления работы против анонимщиков. Предлагалось незамедлительно приступить к сбору почерков, анализируя корреспонденцию, приходившую в отдел писем «Ленинградской правды», в радиоцентр и др. Сбор почерков всех разрабатываемых в городе органам НКВД «контрреволюционеров» предполагалось завершить к 1 сентября 1941 г.[396]

В начале войны главы домохозяйств потребовали у жильцов сдать свой «домашний инструмент: молотки, пилы, топоры» «для общественной надобности с условием возврата после войны».

«Сдача радиоприемников нас не коснулась. Они имелись, как мы их называли, у „зажиточных“. До войны ведь жильцы все друг про друга знали. В том числе и о том, у кого эти приемники могли быть» (Т.И. Давыдова).

По городу был объявлен сбор пустых бутылок для противотанковой зажигательной смеси и цветного металлолома. В ларьки «Утильсырья» ленинградцы сдавали изделия из бронзы, латуни, меди: канделябры, подсвечники, статуэтки, кастрюли, тазы для варки варенья, чайники.

До войны на Бумажном рынке находился ларь «Утильсырье» и в доме № 16 по Нарвскому проспекту – скупочный пункт. Летом 1941 г. определили иные пункты приема цветного и черного лома. Приносили лом в дома № 6 по Промышленному переулку и № 28 по улице Калинина. В первом на 9 августа собрали 2 т черного лома, во втором – 100 кг цветного[397].