Боевые животные

Мы поехали в горы. Если он промахнется, ему будет стыдно. Мне тоже. Но эта охота подарила нам радость. Мой беркут взял тюлку — красную лисицу. Когда возвращался — пел песню про своего орла. Я назвал его Тюлкалды — берущий лису. Это было его первое имя…

Много лет прошло, а мы все ездим в горы. Сколько лис взял Тюлкалды, не сосчитать, горного козла тоже брал, даже волка брал. Теперь люди знают моего орла по крику и лету.

Если лиса бегает, а беркут летает, она не уйдет. Она не бежит даже. Стоит, на него смотрит. Он падает, бьет крылом, хватает…

В середине дня мы приехали к мунишкеру Айвашу в колхоз «Кызылберк». 72-летний охотник оказался маленьким и очень веселым человеком. Он что-то быстро говорил Деменчуку и смеялся, вытирая слезы.

— Вот вспоминает, как в кино снимался со своим орлом. Его беркут никак, говорит, не хотел стать артистом. Все наоборот делал. Надо летать — сидит, надо сидеть — он крыльями машет. Оператора сильно невзлюбил, чуть не заклевал.

— Вот скажи почему, молодой не бывает мунишкером? — вопрошал Айваш, и подняв палец, внушительно объяснял: — Молодой как охотится? Побыстрей да побольше ему надо. Орел такую охоту не любит. Он красивую охоту любит. А если ты ему «давай», он совсем летать не будет… Старый человек не спешит. Куда спешить, когда конец дороги видать?

Орел, спокойно сидевший на кожаной рукавице Айваша, вдруг приподнялся вперед и распахнул огромные крылья. Клюв его приоткрылся и стал виден острый, загнутый вверх язычок.

Рука Айваша потянулась к голове беркута. Он медленно оглянулся, глаза его были, как чистейший лед. Он снова раскрыл клюв и издал странный, не похожий ни на какие другие звуки охотничий крик — то ли свист, то ли резкий пульсирующий писк.

Словно желтое пламя блеснуло среди камней и скрылось в колючих шарах алтыгана. Лиса!

Беркут крикнул снова, и обезумевший от страха зверь выскочил из колючек и стрелой полетел по камням.

Страшно и пронзительно закричал Айваш и поскакал вперед. — Айдай! Айдай!

Беркут тяжело, так что лошадь шарахнулась в сторону, снялся с рукавицы, и широкая тень его скользнула по земле.

Лиса желтым огнем мелькает среди камней, стремительна, вертка, неуловима.

Полет беркута тяжел, взмахи огромных крыльев медлительны, вялы, и все же до странности быстро лиса оказывается под ним. Беркут на мгновение застывает, распластавшись и свесив голову, и вдруг мягко, стремительно проваливается. Темное пятно раскинутых крыльев заслоняет желтизну лисьей шкурки. Будто ладонью прикрыли пламя свечи…

На следующий день заехали в питомник, прошли мимо всех 18 вольеров с беркутами, соколами, ястребами. Тетеревятники встретили хозяина пронзительными криками. На шум, поднятый ястребами, зло и задиристо откликнулись соколы, размеренно и равнодушно подали голос орлы.

Было раннее утро. Солнце еще не встало. Только снежинки горели золотым текучим огнем. Иссык-Куль был спокоен. Ни малейшей ряби. Бескрайняя, чистая синева. На травах, листьях тальника и ольхи мелкая роса, словно соль. За собакой густо-зеленый извилистый след. Она сразу убежала вперед, отчетливые утренние запахи сводили ее с ума.

Очень тихо. Далеко разносится звон маленьких колокольчиков, подвязанных к хвостам ястребов-тетеревятников.

— Ох, этот пойдет. Ох, он почуял, — хриплым голосом сообщает Деменчук. И правда, ястреб на правой руке возбужденно крутит головой, горят кошачьим огнем круглые глаза.

Метрах в пятидесяти впереди собака делает стойку. Из-под ее морды с оглушительным хлопаньем взлетает радужно-пестрый фазан-петух. Ястребы срываются с рукавиц, унося дробный звон колокольчиков.

Почуявший погоню фазан делает броски, и пара ястребов крыло в крыло повторяют их, но с меньшим радиусом и потому быстро настигают беглеца.

Бьет! Ударил! Промазал!

Впереди три мелькающие точки. Вдруг один ястреб взмывает вверх, делает «горку», словно истребитель, и резко пикирует. Два маленьких пятна: маленькое — ястреб, побольше — фазан, — сливаются в одно и падают в траву.

Вот это удар! Стрела!

Солнце еще стоит высоко. Мы возвращаемся. Иссык-Куль дышит, поднимаясь и опадая пологими волнами. Сильно пахнут маленькие сиреневые цветы кокомерена, и тюлку-куйрук — лисий хвост клонит по ветру пышные метелки.

Охота с птицей никогда не обеднит землю…

Если в киргизском селе умирает мунишкер, плакальщицы, воздавая хвалу охотнику и его птице, скорбят: «… Разве не сядешь ты на коня и не поскачешь в поле широкое, в горы горбатые с беркутом железнокрылым, или не побегут уж больше по травам густым красная лисица и бурый волк, устрашаемые клекотом орла и криком твоим охотничьим; или не возрадуются уж наши глаза красной лисице и бурому волку, притороченным к торокам седла? На кого ты покинул нас? На кого покинул верного беркута, что тоскует на насесте во дворе, ожидая тебя, ожидая, что поскачешь ты, великий охотник, в поле широкое, в горы горбатые и кинешь его в небо высокое?»