Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Когда Рашкофф начал писать о «вирусных медиа», интернет был в самом расцвете своей бурной юности. Как многие в то время, Рашкофф верил, что сетевая Вселенная сулит множество благ людям, «обделенным традиционной политической властью». В теории система, где неизвестны ни личность, ни статус пользователя, представляется радикально демократичной. В теории она должна нивелировать существующие иерархии и создать равные условия для всех игроков, так что особенно удачные идеи естественным образом достигнут успеха – совсем как самые удачные гены одерживают победу под равнодушным взглядом природы. Однако к 2019 году Рашкофф стал настроен пессимистично. Слепая логика сети оказалась не так слепа, как думалось когда-то, – или, точнее, она легко поддавалась манипуляциям со стороны тех, кто отнюдь не был обделен ресурсами. «В наши дни низовые партизанские практики медиаактивистов оказались в руках могущественнейших корпораций, политиков и пропагандистов», – пишет он в своей книге «В команде с людьми». Более того, оказывается, что слепота системы не гарантирует ее справедливости. В высококонкурентной медиасреде показатели успеха стали чисто количественными – просмотры страниц, клики, лайки, – и поэтому потенциал распространения ценится выше качественного и достоверного содержания. «Неважно, каких взглядов придерживаются люди, важно, чтобы мем зацепил их и они распространили его дальше», – пишет Рашкофф. Однако самые удачные мемы вовсе не апеллируют к нашему интеллекту. Так же как новые вирусы распространяются за счет организмов, которые еще не выработали необходимый иммунный ответ, так и самые эффективные мемы, минуя рассудок, воздействуют непосредственно на наши «самые автоматические импульсы». Эта логика заложена в алгоритмы социальных сетей, где наибольшим успехом пользуется контент, вызывающий у пользователей самые крайние эмоции (от ужаса до восторга). В сочетании с таким же слепым и бескомпромиссным диктатом свободного рынка эти тенденции порождают, по выражению одного журналиста, «глобальную борьбу за внимание в режиме реального времени».

Весной 2020 года, когда COVID-19 делал первые шаги по Соединенным Штатам, Пол Эли опубликовал в журнале The New Yorker статью о том, как прочно за последние два десятилетия в нашу культуру вошли образ вируса и связанная с ним терминология. По мере того как одна сфера за другой, от развлечений до журналистики и издательского дела, поддавалась соблазну больших чисел и мгновенного распространения, виральность начала восприниматься как нечто такое, к чему следует стремиться. Мы успели забыть, что используемые нами термины заимствованы из эпидемиологии: «кривая», «точка перегиба». Вместо этого мы пели дифирамбы и старались подражать тем, кто был наделен властью делать информацию вирусной. Как отметил Эли, термин «инфлюенсеры» (прозвище тех мастеров виральности, которые зарабатывают на своих постах в социальных сетях) происходит от того же корня, что и «инфлюэнца». Подобно тому как Сьюзен Сонтаг предостерегала от искушения использовать рак и СПИД как метафоры, Эли полагает, что повсеместное распространение метафоры вируса внушает беспокойство.

«Возможно, наша любовь к вирусу как метафоре мешает нам воспринимать вирусы как потенциально опасные, даже смертоносные, биологические явления, – пишет он. – И, напротив, можно предположить, что из-за неготовности воспринимать вирусы буквально мы не особенно настаиваем на соблюдении стандартов и практик, которые могли бы предотвратить их распространение».

Это наблюдение оказалось пророческим, хотя у повсеместного распространения метафоры вируса есть и другие, не столь очевидные, но едва ли не более опасные последствия. В мире, где корреляции, петли обратной связи и другие сетевые эффекты становятся самостоятельной реальностью, наиболее востребованными экспертами оказываются не люди, которые разбираются в биологии вируса (в смысле болезни), а тренды и модели, отслеживающие последние новости о нем. Погружаясь в воронку ужаса, в которую превратились социальные сети в начале пандемии, невозможно было не наткнуться на какого-нибудь вундеркинда из Кремниевой долины: он не спал всю ночь, анализируя открытые массивы данных, и теперь охотно делился графиками своих прогнозов. Один (реальный) специалист по вирусам объявил это явление катастрофой в области общественного здравоохранения – «эпидемией кабинетных эпидемиологов». Эта пандемия самопровозглашенных экспертов продолжала развиваться параллельно с реальной пандемией, и часто создавалось впечатление, что разрушения, которые они несут, сопоставимы по масштабам. Самым ярким, но отнюдь не единственным стал случай технологического стартапа Nomi Health: он получил госконтракт на $80 млн и должен был отвечать за тестирование на коронавирус в четырех штатах, но быстро развалился из-за неграмотного планирования и нехватки оборудования (у основателей не было опыта работы в медицине).