Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Так вышло, что я как раз подготовила выступление об эмерджентности в сфере искусственного интеллекта. На дискуссии я читала отрывки из статьи о «воплощенном интеллекте» (embodied intellingence): так называется теория робототехники, разработанная в 1990-х годах в Массачусетском технологическом институте, где Родни Брукс руководил Media Lab. До Брукса большинство моделей искусственного интеллекта проектировались как гигантский изолированный от тела мозг: считалось, что тело не играет никакой роли в мыслительных и познавательных процессах. В результате эти машины с блеском выполняли абстрактные вычисления – например, решали математические уравнения или шахматные задачи, – но терпели крах, когда дело доходило до, казалось бы, простейших действий, с которыми легко справляются и дети: речь, зрение, умение отличить чашку от карандаша. Когда машинам дали тела и научили взаимодействовать с окружающей средой, они делали это неуклюже и с мучительной медлительностью, потому что при каждом новом столкновении с объектами внешнего мира им приходилось обращаться к своим внутренним базам данных.

Гениальная догадка Брукса состояла в том, что именно существование центрального процессора и встроенной базы данных – то, что можно было бы назвать «мозгом» компьютера, – мешало роботам осваивать окружающий мир. Наблюдая за тем, как один из них неуклюже перемещался по комнате, Брукс понял, что таракан может выполнить ту же задачу с большей скоростью и ловкостью, потратив меньше вычислительных мощностей. Он начал строить машины, созданные по образцу насекомых. Брукс использовал совершенно новую систему вычислений, получившую название «предикативной архитектуры», – в ее основе лежала модель распределенного интеллекта, подобная тем, которые можно наблюдать в лесу или пчелином рое. Вместо центрального процессора его машины были оснащены рядом отдельных модулей, каждый – со своими собственными датчиками, камерами и исполнительными механизмами; взаимодействие между этими модулями сводилось к минимуму. Вместо того чтобы заранее программировать роботов на определенные действия в соответствии со встроенной моделью окружающего мира, он позволил им самостоятельно осваивать новые навыки, взаимодействуя со средой. Один такой робот, Герберт, научился бродить по лаборатории и воровать пустые банки из-под газировки из чужих офисов. Другой, Чингиз, умудрялся перемещаться по пересеченной местности без каких-либо предварительных данных или встроенных инструментов для картографирования. По мнению Брукса, эти успехи означали, что целостный сознательный субъект – необязательное условие для возникновения интеллекта. Он был убежден, что эти простые навыки и умения будут накапливаться и дополнять друг друга, пока у роботов не разовьется нечто, схожее с человеческим разумом. «Мышление и сознание не нужно будет программировать, – писал он. – Они возникнут сами».

Пока я говорила, аудитория казалась внимательной и заинтересованной. Но когда дело дошло до вопросов из зала, стало ясно, что эмерджентность в биологических системах вызывает у слушателей гораздо больше энтузиазма, чем перспективы эмерджентного возникновения искусственного интеллекта. Одна женщина, профессор ботаники, задалась вопросом: как странно, что мы представляем себе природу как нечто пассивное и инертное, хотя она так часто порождает эти сложные системы. Разве нельзя сказать, что самоорганизация – это проявление своего рода воли и интеллекта? Другой участник заметил, что распространенность самоорганизующихся эмерджентных систем говорит о том, что в самой основе реальности лежит какое-то математическое отношение – золотое сечение или «уравнение Бога», – которое проявляется во множестве природных паттернов: в стадах, роях, косяках рыб, кристаллах льда и фрактальной организации снежинок. Мы все были частью одной и той же сети. Многие комментарии перекликались с предпосылками глубинной экологии и объектно-ориентированной онтологии: что настало время окончательно отказаться от рационализма Нового времени, а с ним и от привилегированного положения, которое тот приписывал человеческому субъекту; что идея человеческой исключительности – это своего рода раковая опухоль, приведшая к нынешнему экологическому кризису. Время от времени я вступала в дискуссию, пытаясь прокомментировать эти идеи с точки зрения науки об искусственном интеллекте, но каждый раз мне казалось, что я впустила в комнату холодный сквознячок, развеивающий пыл духовного единения. Когда я упомянула, что интернет, дорожные пробки и фондовый рынок тоже в каком-то смысле являются формами распределенного интеллекта, передо мной оказался целый зал ничего не выражающих лиц.