Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

В этой огромной машине мы неизбежно оказываемся всего лишь винтиками, неспособными внятно объяснить собственные действия, поскольку единственным настоящим языком оказывается язык математики, который машины понимают гораздо лучше, чем люди. Примерно об этом предупреждал Джарон Ланье в статье, написанной в ответ на предложение Криса Андерсона отказаться от научного метода и обратиться за ответами к алгоритмам. «Смысл научной теории не в том, что ее оценит ангел небесный, – писал Ланье. – Смысл в том, что она служит человеческому пониманию. Наука без поиска теорий – это наука без людей». От чего мы в итоге отрекаемся – так это от необходимости находить смысл в своих эмпирических наблюдениях и определять для самих себя, что такое справедливость, мораль и качество жизни. Мы отказываемся от этой почетной обязанности каждый раз, когда забываем, что смысл – это человеческая категория, которую нельзя свести к голым числам. Забыть об этой истине – значит использовать наши инструменты в ущерб собственным интересам: создавать по нашему образу и подобию машины, которые в ответ только дегуманизируют нас. Арендт цитирует Кафку, лаконично подводящего итог этой дилемме: человек, по его словам, «нашел архимедову точку, но использовал ее против самого себя; похоже, только на этих условиях ему и было позволено ее найти»[75].

Вирус

13

Самые удачные метафоры становятся такими распространенными, что мы перестаем их замечать. Это же относится и к идеологии: врастая в культуру, она расплывается и размывается, пока не растворится в воздухе, которым мы дышим.

Хотя в фундаменте информационной эпохи лежит цифровая технология, о ней редко говорят как о системе мышления. То, что ей не свойственны какие-либо убеждения, предпочтения или мнения, часто ошибочно понимается как свидетельство отсутствия философии, а не как основные постулаты этой самой философии. В основе этой идеологии лежит ее концепция бытия, которую можно описать как онтологию пустотности: в ней качества, содержание и значения становятся пустыми оболочками. Из этой онтологии вырастает ее эпистемология, утверждающая, что знание заключается не в самих понятиях, а в составляющих их отношениях, которые можно обнаружить при помощи искусственных сетей, не имеющих реального представления о том, что именно они обнаруживают. А поскольку человеческие отношения все прочнее и глубже вплетаются в эти глобальные сети, становится все труднее говорить о нас самих – узлах этого огромного мозга – как о живых субъектах со своими убеждениями, предпочтениями и мнениями.

Термин «вирусные медиа» был придуман в 1994 году Дугласом Рашкоффом, который утверждал, что интернет стал «продолжением живого организма», охватившим весь мир и радикально ускорившим распространение идей и культурных феноменов. Идея о том, что законы биосферы могут быть применимы к сфере данных, к тому времени уже стала общим местом благодаря теории мемов – Ричард Докинз придумал этот термин, чтобы показать, что идеи и культурные явления распространяются в популяции практически как гены. Айпод – это мем, так же как и джинсы-клеш, коммунизм и протестантская Реформация. Главное достоинство этой метафоры заключалось в том, что она объясняла, как артефакты и идеи воспроизводятся без участия сознательных субъектов. Как вирусы заражают носителей без их ведома или согласия, так и мемы имеют единственную «цель» – выживание и распространение, и они достигают ее, уцепившись за носителя и взломав его репродуктивный механизм для своих собственных целей. То, что в теории культуры, где человеку отводится роль пассивного объекта, настоящими активными субъектами оказываются идеи, у которых обнаруживаются «цели» и «намерения», обычно объясняют как «фигуру речи».