Бог хочет видеть нас другими

— Да какой там бизнес, — вздохнул я, и перечислил ему всех моих родных, не упомянув, впрочем, многочисленную татарскую родню матери. — Моя мать — вдова. Я у неё единственный свет в окне, вот она и тратится иногда мне на игрушки. Но «Орлан» я купил сам.

— А брат? Чем занимается твой брат?

— Он офицер. Капитан, кажется. Впрочем, такие, как он, не хвастают своими званиями.

— Лубянка?

— Нет. Маросейка.

Мой ответ не удовлетворил Шумера. Он принялся расспрашивать о другом брате. Пришлось объясняться. Шумера захайлайтил рассказ о похождениях отца. В результате моих объяснений он, по ходу, пришёл к выводу, что я действительно Мякиш, то есть сладкий мамкин пирожок или зашкварный думер.

— Было у отца три сына, — задумчиво проговорил он. — Старший славный был детина. Средний сын — и так и сяк. Младший… Эй, Цикада! Слушай сюда!..

Цикада всё это время хилял где-то неподалёку, и остался очень доволен, получив приказ об откомандировании (или конвоировании?) меня в подразделение дистанционной разведки.

Цикада выполнял при Шумере функционал порученца-ординарца, эдакой заботливой няни или клеврета, который постоянно озабочен состоянием желудка и носков своего деспота. Теперь на его ангельски-преданном, открытом лице появились новые оттенки воодушевлённой озабоченности: он решил заняться и моей судьбой тоже.

* * *

Местные называют это «лесом» или «посадкой». Посадка — это неширокая, метров пятьдесят в глубину, а то и меньше, вытянутая вдоль поля рукотворная роща. Деревья в таких рощах стоят правильными рядами, как солдаты на плацу. В такой посадке не заблудишься, не укроешься, но можно на короткое время затаиться.

Мы шагали друг за другом: впереди Цикада, следом я. Наш путь пролегал меж посечёнными осколками деревьями. Ставший мне привычным запах пороховой гари смешался здесь с чем-то муторно-сладким. Так пахнет в доме, где недавно умерла крыса, но я не хотел думать о плохом. Цикада утверждал, что в этой посадке находится отлично оборудованный и замаскированный пункт управления.

— Трупом пахнет, — внезапно проговорил он. — Кого-то не похоронили.

Цикада резко изменил направление движения, и я понял, что теперь мы ищем покойника, а не замаскированный опорник.

На рытье траншей я слышал разговоры, которые вели между собой бойцы. Я знал, что многие из пропавших без вести просто потерялись. Я и сам успел побыть таким «потеряшкой», но мне повезло выжить и вернуться к своим, к Цикаде. Вернуться благодаря Назару Соломахе. Но многие, получив рану, терялись навсегда, умирали в одиночестве в полях, посадках, среди руин разрушенных селений и по обочинам дорог.

О, майгадабал! А что это за дороги! Раскисшая разъезженная колея. Грязь, в которую погружаешься едва ли не по пояс. Но в посадках почва не так сильно раскисает, вот мы и бредём, оставляя за собой отчётливые следы, и чёрные комья налипают на обувь. Каждый шаг едва ли не в пуд весом. Пахнет влажная земля приятно. Хорошо, легко дышится, когда воздух приправлен лёгким, едва нарождающимся морозцем. Но после долгих и частых обстрелов, в безветренную погоду окрестности отчаянно смердят. О пороховом смраде я читал в романах Ремарка, и вот довелось вдохнуть самому.

О, майгадабал! Бедная моя мать! А эта девочка, Виталия, вчерашняя школьница. Ребёнок, вросший в эту войну так же, как врос в неё Цикада. Цикаде двадцать семь. Он на четыре года моложе меня, и он всю жизнь воюет. Виталии не более девятнадцати, но по сравнению с ней я неразумное избалованное дитя, недочеловек, ущербный инфантил. А мои пилюли, мои психологические практики, мои дорогостоящие игрушки, мои гуманитарные познания — вся моя жизнь не имеет никакого смысла. В глубине души я рассчитывал прожить долго, до восьмидесяти лет или даже дольше. А теперь я знаю, что многие умирают в этих полях молодыми, а выжившие каждую минуту ощущают близость смерти и не рассчитывают на долгую жизнь.

Цикада курил одну сигарету за другой, надеясь табачным дымом победить зловоние. Я стрельнул у него сигарету.

— Курение вредит вашему здоровью, — проговорил Цикада.

— Плевать! — отозвался я, закуривая. — На что оно мне?

Я постоянно запинался, спотыкался о выступающие из земли корни, о срезанные минными осколками сучья деревьев. Почва под ногами то проваливалась, то выпячивалась какими-то травянистыми кочками. Иногда я падал, гремя металлическим обвесом, чихал, кашлял, по щекам моим потоком катились слёзы. В таких случаях Цикада останавливался, с жалостливой горечью смотрел на меня. Я поднимался, и мы следовали дальше. Для себя я уже решил: как только Цикада разыщет мертвеца, я просто закрою глаза и не буду открывать их, пока он не закончит свои дела. А дышать стану ртом, чтобы не чувствовать запах. Я сумею скрыть своё отношение. Я…

— Вот он.

Цикада остановился так внезапно, что я налетел на него и чуть не сшиб с ног прямо на лежащий у нас под ногами труп бандеровца.