Бог хочет видеть нас другими

В том, что это именно бандеровец, не могло быть сомнений. Вся атрибутика на месте: нашивки, шевроны, татуировки в виде трезубцев и свастик. Поперёк груди какой-то девиз. Я не стал читать. Прикрыл глаза и разинул рот. Цикада авторитетно пояснял:

— Видишь, труп полуобнажён и разут. Так бывает при ударе взрывной волны. Порой боты отлетают на полсотни метров. Рана в боку смертельна. Он умер сразу, не мучался. Это жаль. Надо обыскать карманы.

Я вскинулся:

— Это нельзя! Рыться в карманах — это … Зачем?.. Какое сокровище надеешься найти?..

— Вот именно! — усмехнулся Цикада, склоняясь к мертвецу. — Поищу-ка я сокровища.

Вспомнив о содержимом собственных карманов, я немного успокоился — на мне нет ничего ценного, кроме измятой облатки с полудюжиной пилюль — мой запас спокойствия на целую неделю. О, майгадабал! Я же планировал закрыть глаза и дышать ртом!

Однако окончательно оградить себя от происходящего не получилось — я подсматривал сквозь ресницы и видел, как Цикада обыскивает карманы трупа. Мертвец лежал в неестественной для живого человека вывернутой позе, так, что лица не разглядеть. Он отчаянно смердел. Мой способ дышать через рот работал плохо, и сладковатый трупный смрад, казалось, пропитал меня всего, когда Цикада наконец извлёк из брючного кармана мертвеца какие-то бумаги. Голова моя кружилась, и я опустился на щербатый пень, опёрся плечом о шершавый ствол, стараясь реже дышать.

— Мякиш, ты чего? Мякиш!!!

Я открыл глаза. Цикада стоял передо мной немного скособоченный на своих протезах. В руках он держал синий украинский паспорт и пару ещё каких-то разрозненных бумажек. В его кротких глазах я прочёл слегка припудренное иронией осуждение.

— Может быть, тебе принять таблетку? — проговорил он наконец.

— Нет. Не хочу…

— Вот смотри…

— Не хочу. Это паспорт. Чего в нём смотреть? Ты хочешь, чтобы я знал его имя и фамилию?..

— Его зовут Илья Остапов.

— Ну и что?!

— Не ори. Сам паспорт ничем не интересен. Интересно то, что вложено в него.

— Интимная переписка? Такое читать нехорошо.

Ни слова не возражая, Цикада сунул мне под нос свою находку.

Два листочка бумаги. Один тонкий и пожелтевший формата А6. Другой, с обтрёпанным краем, вырван из ежедневника, в правом верхнем углу типографским способом отпечатана дата: 6 червня[72]. Ниже поперёк голубоватых линеек располагался текст — крупные округлые буквы, уверенный подчерк:

«Илюша, любимый, я всегда с собой. Я возьму тебы с собой в будущую прекрасную жизнь. 2023 год будет победным для нас».

— А теперь это читай, — Цикада сунул мне под нос желтоватый листок тонкой дешёвой бумаги.

Я прочёл заголовок:

«Молитва бандеровца». Далее следовал текст на украинском языке: о каких-то замученных в подвалах и тюрьмах, о лязге цепей и смехе палачей, об истинной Украине, могучей и соборной, об угнетателях-москалях — сиречь обо мне. Я оттолкнул руку Цикады с листком.

— Это я не буду читать. В 1913 году Карл Ясперс сформулировал бредовую триаду как расстройство содержания мышления с возникновением не соответствующих реальности болезненных представлений, рассуждений и выводов, в которых больной полностью, непоколебимо убеждён и которые не поддаются коррекции.

— Что? — спросил Цикада.

— Бред, говорю я. Чистый бред.

— Правильно! — Цикада быстро сфотографировал документы на телефон. — Документы мы заберём, а чувака надо похоронить.

— О, майгадабал!

— Хоронить здесь и сейчас. Приказы не обсуждаются.

Цикада выхватил из рюкзака свою эксклюзивную лопату на коротком черенке.

— I’m so amped for the funeral ceremony![73] Но первым копаю я!

Цикада без лишних споров уступил мне лопату. О, майгадабал! Я и шанцевый инструмент! Видела бы меня моя матушка!

Пробовали ли вы хорошо наточенной титановой лопатой размером с детский совок вынуть полтора квадратных метра плотного лесного грунта? Сколько у вас на это потребуется времени?

Когда я выбивался из сил, Цикада подменял меня. Он становился на колени и рыл, и долбил землю. Его штаны задирались, обнажая поблёскивающий металл протезов, мне становилось стыдно, и я отбирал у него лопату. Когда я стоял в яме по пояс, Цикада требовал, чтобы я рыл глубже, потому что «дикі звірі доберуться до мерця, і християнська душа не пізнає спочинку»[74]. Я вырыл яму длинной примерно метр семьдесят сантиметров, рассчитывая как-то уместить в ней бандеровца, но Цикада требовал увеличить яму, потому что «тело заклякло» и не впишется в метр семьдесят.

При всём при том Цикада, внимательный, заботливый и очень сердечный человек, постоянно справлялся о моём самочувствии.

— Чи не час прийняти пігулки? [75] — интересовался он поминутно, а я глушил раздражение, перерубая корни остриём лопаты.

Через час такой работы мышцы плеч и спины отчаянно ныли. О, майгадабал! Я ненавидел своё тело, я ненавидел моего психолога Лёху Горелышева, прописавшего мне успокоительное. Я ненавидел бандеровца, хранившего в паспорте любовное послание на русском языке. Я ненавидел и Цикаду с его украинскими коннотациями, и ненависть придавала мне сил. Я должен, я обязан похоронить врага. Я совершу этот символический акт.